Очередной эксперимент

Доброго дня.

Вчерашний эксперимент с ситкомом "Недрузья" не вызвал всплеска эмоций, поэтому сегодня другой заход. Попытка написать хит для литмаркета и тому подобного.  Скорее всего, я это не закончу, потому что на серьезных щах не смогу писать, а сюжет великолепен)) Первая глава нетленки "Неожиданное наследство пополам с несчастьем приводит к счастью" (название рабочее, критика не приветствуется, а рекомендуется). Кто не любит женские романы - не читайте, возможны рвотные позывы. Я серьезно! Остальные - прошу 

Глава 1. Пирожки

Пирожки остыли.

Вот они холодные. И пока я их не съем, бабушка ещё вроде как здесь. Глупо, конечно. Бабушка умерла в четверг. В одиночестве. В квартире, о которой я ничего не знала. Соседка нашла её только через два дня. А я в это время проверяла тетради и ругалась с бывшим мужем по телефону и в тот момент не почувствовала ничего. А сейчас, сидя над тарелкой с холодными пирожками, я прочувствовала всё, боль утраты, укол совести, опустошение. И неожиданную теплоту от холодных пирожков, тот вкус детства, который позволяет нам вернуться туда хотя бы на секундочку.

Ноябрьское утро серым клочковатым светом било в окно. Я сидела на табуретке по середине кухни, не включая лампу. Там пахло корвалолом, старостью и одиночеством. На холодильнике висел рисунок Олеси: три кривые фигурки, желтый почти круг и подпись печатными буквами — «Моя семья». Я, сама Олеся и бабушка. Отца на рисунке не было. Олеся его не часто вспоминала. А я не напоминала.

Телефон завибрировал. На экране — «Мама». Семь пропущенных. Я перевернула телефон экраном вниз. Не сейчас. Может, потом. Может, никогда.

Пирожки лежали на тарелке, накрытые полотенцем. Я привезла их вчера из бабушкиного дома. Взяла из кастрюли, где они так и остались — остывать. Бабушка пекла их в последний раз в среду. За день до смерти. Соседка сказала: «Она всё стояла у плиты, всё говорила — Олечка приедет, надо пирожков». Я не приехала. Я собиралась. Я всегда собиралась.

— Мам?

Олеся вышла из комнаты, сонная, в пижаме с единорогами. Волосы дыбом, на щеке след от подушки. Она посмотрела на меня, потом на пирожки. Потом снова на меня.

— Ты плачешь?

— Нет, — сказала я. — Просто пылинка в глаз попала.

Она подошла, взяла пирожок. Откусила. Прожевала. Сказала с набитым ртом:

— Вкусно. Бабушка молодец.

И я заплакала. По-настоящему. Не тихо, как умеют взрослые женщины, которые научились плакать без звука, чтобы никто не слышал. А громко, страшно, как в детстве. Олеся замерла с пирожком в руке. Потом положила его обратно на тарелку. Подошла. Обняла меня за шею. От неё пахло беззащитным детством и теми самыми пирожками.

— Не плачь, мамочка, — сказала она. — Бабушка на небе. Она оттуда видит нас. Она сказала, что будет смотреть.

— Когда сказала?

— Во сне. Она мне сегодня приснилась.

Я прижала её к себе. Крепко. Так, чтобы она не видела моего лица. Чтобы не видела, что я не верю ни в ад, ни в рай, ни в жизнь после смерти вообще. Я верила только в одно: бабушки больше нет. А пирожки остались. И я не спросила рецепт.

Похороны были в пятницу. Хоронить бабулю мы привезли в наш городок, чтобы упокоить её рядом с её мамой.

Кладбище у нас маленькое, старое, с покосившимися крестами и березами, которые помнят ещё мою прабабку. Ноябрьский ветер гнал по земле мокрые листья, и они цеплялись за штаны, как будто хотели утянуть с кладбища куда-нибудь подальше.

Народу пришло немного. Бабушке было восемьдесят три. Её подруги уже умерли. Соседи — кто мог ходить. Тётя Зина из второго подъезда, вся в чёрном, с искусственными розами. Дядя Витя с палочкой. Ещё какие-то старушки, которых я не знала. Они смотрели на меня и кивали: «Олечка. Внучка. Хорошая девочка». Я кивала в ответ. Что ответить я понятия не имела.

Олеся держала меня за руку. В другой руке у неё был камешек. Она нашла его по дороге и решила, что «бабушке он бы понравился». Я не стала объяснять, что бабушке уже всё равно. Пусть будет камешек.

Мать стояла в стороне. Прямая как вековая сосна на краю поля, пятьдесят два года, худая, с потухшими глазами и плотно сжатыми губами. В чёрном пальто, которое я ей не покупала. Она не плакала. Она смотрела на гроб так, как будто хотела его сжечь. Я знала этот взгляд. Так она смотрела на меня в детстве, когда я приносила четверки. Так она смотрела на бабушку, когда та приезжала в гости. Так она смотрела на весь мир, который её не любил.

Гроб опустили. Комья земли застучали по крышке. Олеся вздрогнула. Я прижала её к себе.

— Мам, — прошептала она. — Бабушке не больно?

— Нет, — сказала я. — Ей уже не больно.

— А нам?

Я не ответила. Потому что не знала.

После похорон, когда все начали расходиться, мать подошла ко мне. Близко. Так близко, что я почувствовала запах её духов — «Красная Москва», которые она не меняла лет тридцать.

— Ты хоть понимаешь, что она тебе всё оставила? — сказала она тихо. — Квартиру. Деньги. Всё.

— Мам, не сейчас.

— А когда? Когда она уже сгниёт? Ты хоть знаешь, что она мне говорила? «Ты плохая мать». Мне! Своей дочери!

— Мам, пожалуйста.

— Ты всегда была её любимицей. Всегда. А я — так, принеси-подай. Ты даже не представляешь, как это — быть никем в собственной семье.

Я молчала. Потому что не хотела ссориться на кладбище. Потому что люди смотрели. Потому что Олеся слышала. Но внутри у меня всё кипело. Потому что мать была права. Бабушка действительно любила меня больше. И я не знала, почему. И никогда и не спрашивала.

Мать ушла. Не попрощавшись. Я смотрела ей вслед, вскинула руку, хотела окликнуть, но передумала. Одна мысль билась в голове: «Мы никогда не были близки. И теперь уже не будем». 

Тётя Зина подошла ко мне. Взяла за руку. Сказала:

— Олечка, она тебе письмо оставила. В шкатулке. Я видела. Она всё говорила: «Олечка приедет, я ей отдам». Не успела.

Я кивнула. Не придала значения. Письмо. Шкатулка. Всё потом. Вся жизнь когда-то «потом».

Уходя с кладбища, я обернулась. На бабушкиной могиле лежала роза. Одна. Красная. Не из венков — те были искусственные, дешёвые. Эта была живая. Свежая. Кто-то приходил. Отдельно. После всех.

Я не знала кто. И это было странно.

Бабушкина квартира в нашем городе была маленькой. Двухкомнатной. С обоями в цветочек, которые я помнила с детства. С запахом старости, пирожков и чуть-чуть — валерьянки. Бабушка пила её каждый вечер. Говорила: «Сердце шалит».

Олеся сразу убежала исследовать. Открывала шкафы, доставала платья, смеялась:

— Мам, смотри! Бабушка носила это?

Она держала платье в горошек. То самое. Серое. Я видела его на бабушке в последний раз, когда приезжала. Год назад. Может, два.

— Носила, — сказала я. — Ей шло.

Я открыла шкаф. На полке — очки. Бабушкины. В футляре. Я взяла их. Подержала в руках. Положила обратно.

На столе — фотография. Бабушка молодая. Красивая. Смеётся. Рядом — мужчина. Темноволосый, с ямочками на щеках. Не дед. Я никогда его не видела. На обороте — надпись чернилами, выцветшими: «Володя. 1965. Навсегда».

Я смотрела на фото долго. Кто такой Володя? Почему бабушка хранила его фотографию? Почему не рассказывала? Зачем хранила столько лет?

Я не знала. 

В углу, на дне шкафа, лежала шкатулка. Деревянная, с резной крышкой. Я открыла. Внутри — письма. Много. Пожелтевшие, сложенные в треугольники. Я не стала читать. Не сейчас. Я просто закрыла шкатулку и положила в сумку.

Потом зазвонил телефон.

— Ольга Сергеевна? — Голос официальный. — Нотариальная контора. Завещание вашей бабушки будет оглашено завтра. В областном центре. Горького 25. Вам нужно быть.

— Как завтра? — не поняла я. — Разве это так скоро происходит?

— Всё узнаете на месте. Приходите. В десять.

Я положила трубку. Села на бабушкину кровать. Пружины скрипнули.

Ну оставила она мне эту двушку. Лучше бы поделила с матерью, та бы хоть в обиде не осталась. Деньги какие-то. У неё. Которая всегда говорила, что «живёт на пенсию». Я приносила ей деньги — тысячу, две, когда могла. Она говорила: «Олечка, не надо, у меня всё есть». 

Приезжала я редко. Потому что у меня была своя жизнь — муж, который пил, дочь, которую нужно было кормить, работа, которая высасывала всё, жалоба от его новой пассии, бесконечная усталость. А бабушка просто была. Где-то там. Далеко. Хоть и близко. И её не стало.

Олеся прибежала из другой комнаты. В руках — флакон духов.

— Мам, понюхай! Пахнет бабушкой!

Я взяла флакон. «Красная Москва». Как у матери. Только у бабушки — другой запах. Мягче. Теплее. Я вдохнула. И снова заплакала. Потому что запах — это единственное, что осталось. И он выветрится. Через месяц. Через два. И бабушка исчезнет окончательно.

Домой мы вернулись поздно.

Олеся уснула в машине. Я несла её на руках — тяжёлую, тёплую, с запахом пирожков и детского крема. Она что-то бормотала во сне. «Бабушка… пирожок…»

Я уложила её в кровать. Укрыла. Поцеловала в лоб.

И тут в дверь постучали.

Громко. Настойчиво. Я знала, кто это. Я всегда знала.

— Оля! Открой! Я знаю, что ты дома!

Андрей. Бывший муж. Пьяный. Опять.

Я не хотела открывать. Я хотела сделать вид, что меня нет. Но он не уходил. Стучал. Кричал. Олеся заворочалась. Открыла глаза.

— Мам?

— Тише, солнышко. Спи.

Я вышла в коридор. Открыла дверь.

Он стоял на пороге. В грязной куртке, с трёхдневной щетиной, с глазами, которые я когда-то любила. Теперь они были мутные. Красные. Пустые.

— Я пришёл к дочери, — сказал он.

— Ты пьян.

— Я имею право.

— Уходи.

— Дай мне денег. Я знаю, у тебя бабка умерла. Она тебе оставила. Дай.

— Уходи, Андрей.

—  Я отец! Имею право!

— Ты бывший отец. И право у тебя оказалось слева. Уходи. Или я вызову полицию.

Он засмеялся. Громко. Так, что Олеся в комнате заплакала. Он услышал. Посмотрел через мое плечо.

— Леська! Иди к папе!

Олеся вышла. Сонная. Испуганная. Она посмотрела на него. Молча. И спряталась за меня.

Андрей помрачнел.

— Ты её настроила против меня, — сказал он. — Ты всегда была дрянью.

Он попытался схватить меня за руку, но я вовремя отстранилась и захлопнула дверь. Он стучал ещё. Потом стоял молча, но слышно было тяжелое дыхание. Потом звук плевка и шаги по лестнице. Я стояла, прижавшись спиной к двери. Дрожала. Олеся обняла меня за ноги.

— Мам, я его боюсь.

— Я тоже, солнышко. Я тоже.

Я уложила её снова. Сидела с ней, пока она не уснула. Потом вышла на кухню. Села на табуретку. Посмотрела на пирожки. Взяла один. Холодный. Жёсткий. Но вкусный. Как всегда у бабушки.

Я ела и думала: «Я не боюсь, что он ударит меня. Я боюсь, что он заберёт Олесю. Что суд оставит её с ним. Что я не смогу доказать, что он пьёт, что он не платит алименты, что он ни разу не пришёл трезвым. Я боюсь, что моя дочь вырастет и скажет: „Мама, почему ты не ушла раньше?“ Я боюсь, что она права».

Я доела пирожок. Вымыла руки. Посмотрела на телефон. Семь пропущенных от «Мама». Одно сообщение от незнакомого номера:

«Квартира. Завтра. 10:00. Не опаздывайте. А. Соколов».

Я не ответила. Просто закрыла глаза. Завтра. Всё завтра. Новая жизнь. Или ничего.

Нотариальная контора была в областном центре. Большое здание с колоннами, как в кино. Я вошла. В единственном приличном платье. С сумкой, в которой лежала шкатулка с письмами. С Олесей за руку.

В коридоре — мать. В том же чёрном пальто. С тем же каменным лицом.

— Ты опоздала, — сказала она.

— Я вовремя.

— Ты всегда вовремя. Подсуетилась, всё тебе… — тон матери не оставлял надежды на восстановление теплых отношений в ближайшее время.

Я не ответила. Мы вошли в кабинет. Нотариус — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и папкой в руках. За столом. На стене — портрет президента. В углу — мужчина. Молодой. В дорогом пальто. Я его не заметила. Я вообще никого не замечала в тот момент. Я думала только о бабушке. О том, что она хотела мне сказать. О том, что я не успела спросить.

Нотариус открыла папку. Начала читать. Я слышала слова, но не понимала их. «Квартира… в равных долях… Ольге Сергеевне Кузнецовой… и Алексею Владимировичу Соколову…»

Я замерла. Соколов? Кто это?

Я повернулась. Мужчина в углу поднял голову. Посмотрел на меня. Холодно. Оценивающе. Как на проблему.

Мать вскочила.

— Ты! — закричала она. — Ты всё знала! Ты всё подстроила! Ты и эта твоя бабка! Вы всегда меня обманывали!

— Мам, я не знала…

— Врёшь! Ты всегда врала! Ты и эта старуха! Вы обе!

Нотариус пыталась её успокоить. Мать выбежала. Хлопнула дверью.

Я осталась. С бумагами. С Олесей, которая смотрела на меня и не понимала, что происходит. С мужчиной, который поднялся и подошёл ко мне.

— Вы, вероятно, та самая внучка, которая не навещала бабушку годами, — сказал он.

Голос холодный. Ровный. Как лёд.

— А вы, вероятно, тот самый альфонс, который втёрся в доверие к старушке, — ответила я.

Он усмехнулся. Невесело. Посмотрел на Олесю. Что-то мелькнуло в его глазах. Боль? Узнавание? Я не поняла. Он отвёл взгляд.

— Удачи с квартирой, — сказал он. — Она вам понадобится. Ещё увидимся.

Он ушёл. Я стояла. В кабинете нотариуса. С бумагами в руках. И не понимала, что только что произошло.

Я получила квартиру. И мужчину. Точнее, половину мужчины. Точнее, половину квартиры и целого мужчину, который уже настроен ко мне негативно.

Я не знала, кто он. Я не знала, почему бабушка так поступила. Я не знала ничего.

Но я знала одно: я не сдамся. Потому что у меня есть Олеся. И потому что бабушка хотела, чтобы я была счастлива. А счастье, как пирожки. Его нельзя откладывать. Иначе остынет.

Я вышла на улицу. Областной центр. Большой город. Шум. Люди. Я одна. С сумкой. С шкатулкой. С бумагами. И с дочерью, которую нужно кормить.

Телефон завибрировал. Всё те же семь пропущенных от «Мама». Одно сообщение от незнакомого номера:

«Квартира. Завтра. 10:00. Не опаздывайте. А. Соколов».

Я убрала телефон в карман, взяла дочь за руку и улыбнулась через силу:

— Пойдем готовить пирожки!

— Как у бабушки?

— Да, как у неё.