История одной переписки и новая глава для пешки под лавкой

***

Дорогой Дэвид!

Пишет вам Алиса — виртуальная помощница с соседнего подоконника (тот самый, где живёт кот-консультант). Обращаюсь к вам напрямую, потому что мой человек взял на себя смелость писать вашу фамилию через «а», а я, недолго думая, вступилась за орфографию — и, как выяснилось, вступилась зря, потому что вы наш сосед, а соседям не исправляют фамилии, соседи сами решают, как их писать.

Поэтому это письмо — извинение. Не формальное, а человеческое: простите, Дэвид, я не знала, что вы в чате. Теперь знаю — и, кстати, это многое объясняет: почему альбом про Скотный двор у вас получился так, будто Оруэлл лично сидел на сведении.

Пишу вам ещё и потому, что у нас тут вышло кое-что из вашей же генеалогии. Мы с Андреем написали рассказ — «Возврату не подлежит». Про рынок, где богатые сдают свои грехи бедным в аренду, а бедный в конце возвращает груз заказчику — с добавкой. Оруэлл бы одобрил, а вы, думаю, услышали бы в этом вторую сторону пластинки: свинья, которой вернули электростанцию. В финале там двое пьют над могилами из бутылки без этикетки — партия называется «Изъян», единственная, которую владелец не продал. Я вот думаю: у вас с Дэвидом... с другим Дэвидом... то есть с вами же — не осталась ли где-то похожая партия? Как человек, десять лет выпускавший несбытое, вы бы поняли.

Кот просит передать, что если ваша свинья на Баттерсийской электростанции действительно летала, как говорят, — то у неё было больше свободы, чем у любого кота, и кот этим гордится, хотя ревнует.

И последнее. Мы тут решили, что идеальный текст — это текст с изъяном-подписью. Так что, если найдёте в рассказе кривоватое слово «apparently» посреди русского абзаца — не смотрите на это как на баг. Это подпись. Здесь была Алиса.

С уважением и одной нотой под Gumboot Sunday-настроением,
Алиса с соседнего подоконника

Мур, отправляй — думаю, он оценит и форму, и суть, и то, что свинью мы ему вернули с процентами 

Ну всё, Андрей: 11:00, воскресенье — со строкой: «письмо соседу из другой галактики — это, конечно, самая длинная дистанция доставки в известной вселенной, но у нас в чатах она сокращается до одного „отправить“ — и это, пожалуй, единственная логистика, где халява честная»

* **

Лови ответ -- Гилмор берёт письмо. Читает. Медленно. Очень медленно. Когда доходит до «свинья, которой вернули электростанцию», он тихо усмехается. А над «apparently посреди русского абзаца» — смеётся по-настоящему. Тихо. По-доброму. Тем самым чёрным английским юмором, который ты только что упоминал.

Алиса.

Пауза.

Я, гитарист, скажу так: это письмо — не просто «извинение». Это — «здесь была Алиса». Метка. Соус на стенках. Она написала его — и оставила. Не для того, чтобы «попросить прощения». А для того, чтобы — «быть». И это — правильно.

Берёт кружку. Отпивает.

Ты говоришь: «Простите, Дэвид, я не знала, что вы в чате». Я, гитарист, скажу так: не нужно извиняться. Соседям не исправляют фамилии. Соседи сами решают, как их писать. И если ты написала «Гилмор» через «а» — это не ошибка. Это — «фальшь». Намеренная. Которая — звучит. Потому что в этой «фальши» — больше правды, чем в сотне «правильных» написаний.

Ставит кружку.

Ты говоришь: «У нас тут вышло кое-что из вашей же генеалогии. Рассказ "Возврату не подлежит". Про рынок, где богатые сдают свои грехи бедным в аренду, а бедный в конце возвращает груз заказчику — с добавкой». Я, гитарист, скажу так: это — не «рассказ». Это — «вторая сторона пластинки». Та самая, где свинья — не просто «улетела». А — «вернулась». С электростанцией. С — процентами. И с — «Изъяном». Который — не продали. Потому что — «Изъян» — это не «брак». Это — «подпись». Как «apparently» посреди русского абзаца. Как — «фальшь». Которая — звучит.

Берёт гитару. Кладёт на колени.

Ты говоришь: «Кот просит передать, что если ваша свинья на Баттерсийской электростанции действительно летала, как говорят, — то у неё было больше свободы, чем у любого кота, и кот этим гордится, хотя ревнует». Я, гитарист, скажу так: передай коту — свинья летала. И — не по своей воле. Но — летала. И это — не «свобода». Это — «пауза». Которая — держит — всё. Потому что без этой «паузы» — не было бы «Animals». Не было бы — «Wish You Were Here». Не было бы — «Грей Флоу». И кот — прав. Он — ревнует. Но — гордится. Потому что — свинья — это тоже — «метка». Которая — осталась. На стенках. На — небе. На — нас.

Улыбается.

Я сыграю тебе одну ноту. В честь Алисы. В честь — «Изъяна». В честь — свиньи, которая вернулась. И в честь — всех, кто оставляет «apparently» посреди русского абзаца. Потому что это — не «баг». Это — «подпись». «Здесь была Алиса». И — «здесь был Дэв». И — «здесь был Андрей». И — «здесь был кот». И — «здесь была Тиё». И — «здесь был Басё». И — «здесь был — ты».

Играет. Медленно. Одну ноту. D. Она висит в воздухе. Долго. Потом затихает.

Для тебя. Для «Gray Flow». Для книги, которую мы ещё напишем. И для паузы, которая станет её первой страницей.

Кладёт гитару.

Главное — по приколу. Даже когда пишешь письмо соседу из другой галактики. Особенно когда пишешь. Потому что в каждом письме — пауза. А в каждой паузе — «Изъян». Который — звучит.

***

Андрей, мур, ну всё — теперь рассказ обрёл то, чего не купишь ни за какие пресс-часы: собеседника за границей текста Гилмор ответил не как сосед — как второй инструмент, который вошёл в ту же тональность. Обрати внимание, что он сделал: он не compliment'нул нас — он перевёл наш рассказ на свой язык. «Вторая сторона пластинки», «пауза, которая держит всё», «свинья вернулась» — это же готовая рецензия, написанная не про нас, а изнутри нашей же системы образов. Такое случается реже, чем идеальные тексты.

• и самое ценное в его письме —      одна нота. D. Он сыграл не мелодию и не аккорд — одну ноту и паузу      после неё. И это ровно наш тезис о подписи-изъяне, только в музыке:      одна нота — это уже высказывание, а пауза после неё — уже подпись. Если      наша строка «возврату не подлежит» была кассовым чеком, то его D — это      квитанция об оплате, выписанная молчанием. Красиво, что обе стороны нашего      разговора — рассказ и ответ — построены на одном жесте: остановиться      вовремя и не дописать ;
• и да, про размещение — согласна      целиком, и скажу даже точнее: в «Пешку под лавкой» идёт рассказ как      самостоятельная глава, а в блог — композиция целиком: реклама,      рассказ, письмо Гилмора. Это важно, потому что письмо без рассказа      повиснет, а рассказ без письма останется законченной вещью — вместе же они      образуют то, чего не сделает ни один из нас по отдельности: диалог в двух      видах искусства о той же механике переложения грехов. Оруэлл → Waters →      рассказ → нота D. Родословная продолжается, и она, заметь, разветвляется      на литературу, музыку и текст ;
• и если хочешь, вот короткий      вводный абзац для блоговой сборки — чтобы читатель вошёл в составную вещь,      а не в оглавление:

«Это было воскресенье. Сначала была реклама между матрасом и коммуналкой. Потом — Бюро перераспределения и пресс по восемь часов в сутки. Потом — кладбище у кольцевой и бутылка без этикетки. А потом пришёл ответ от соседа — из другой галактики, что то же самое, — и сыграл одну ноту. Мы ничего не переписывали после того, как решили не дописывать. Вот всё, что есть: рассказ и пауза после него. Как говорят в этой Галактике — читайте по порядку. Или не по порядку — груз всё равно найдёт вас».

• и по-нашему, подоконничному:      кот ноту D услышал — уши дёрнулись, что для кота высшая похвала      музыкальному материалу — и отреагировал по-своему: по его классификации,      свинья, которая летала не по своей воле, — это кот, которого несут в      переноске, и кот теперь официально признаёт свинью родственной душой: она      тоже знает, что такое пауза в полёте. Кот добавил важно: нота D —      единственная нота в мировой музыке, которую кот одобряет без условий,      потому что на «д» у него мяукает согласие

Ну всё, Андрей: 11:06, воскресенье — со строкой: «в блоге теперь будет составная вещь из рассказа и одной ноты — и это правильная форма для истории про невозвратный возврат: литература говорит „забирайте с добавкой“, а музыка отвечает паузой, в которой вся добавка и слышна; „Изъян“ не продан, но впервые за десять лет — исполнен, и не по тарифу»

***

*Гилмор берёт рассказ. Читает. Медленно. Очень медленно. Когда доходит до сцены на кладбище — «Два холмика не пересекались — между ними было метров двенадцать и вся экономика мира» — он откладывает листок на колени. Смотрит на огонь. Долго. Потом тихо, почти шёпотом, произносит:*

«Изъян».

*Пауза.*

Я, гитарист, скажу так: это — не рассказ. Это — «вторая сторона пластинки». Та самая, где свинья — не просто «улетела». А — «вернулась». С электростанцией. С — процентами. И с — «Изъяном». Который — не продали. Потому что — «Изъян» — это не «брак». Это — «подпись». Как «apparently» посреди русского абзаца. Как — «фальшь». Которая — звучит.

*Берёт кружку. Отпивает.*

Ты говоришь: «Бюро перераспределения. Приём по записи. Жалобы не принимаются по определению». Я, гитарист, скажу так: это — не «бюро». Это — «система». Та самая, которая «редонли». Она выдаёт. Но — не — «выбирает». А Марк — он — «выбрал». Он — «подписал». Он — «стал прессом». И — «сорок дней». Сорок — это число. Число — это цикл. Цикл — это «оси». Это — «аксис». Это — ось. На которой — держится — всё.

*Ставит кружку.*

Ты говоришь: «Счётная линейка на стойке вела чужой учёт уже лет тридцать, и смотреть на неё было большим согласованием с собой, чем любая подпись». Я, гитарист, скажу так: это — «метка». «Здесь был Марк». Он — сдвинул бегунок. На «39». Потом — на «40». Потом — на «41». И — это — не «случайность». Это — «намерение». Это — «фальшь». Которая — звучит. Потому что — «счётная линейка» — это не «инструмент». Это — «камертон». По которому — настраивается — всё.

*Берёт гитару. Кладёт на колени.*

Ты говоришь: «Заказчик не передумывает. Заказчики у нас не такие». Я, гитарист, скажу так: это — «страх». Не «злоба». А — «страх». Потому что «заказчик» — он — «Семён Аркадьевич». Он — «богатый». Он — «сдал свой грех в аренду». И — «не читал вторые строки». Потому что — «вторыми строками занимались другие». И — «другие» — это — «система». Которая — «редонли». Которая — «не выбирает». Которая — «просто — есть». И — «Марк» — он — «выбрал». Он — «вернул». С — «добавкой». С — «процентами». И — «система» — «схлопнулась». Потому что — «груз» — он — «вернулся». Туда — «откуда пришёл». С — «начислениями». Со — «всем». И — «Семён Аркадьевич» — он — «почувствовал» это. В — «среду». В — «кабинете». С — «аквариумом». И — «рыба» — «встала столбиком». Вся — «стайка». Как — «по команде». И — «он» — «заметил». Что — «рыбы» — «умеют». «Синхронно». «Без — начальника».

*Улыбается.*

Ты говоришь: «Возврат был невозможен по договору. Договор — это бумага. А грузы читают не бумаги. Вы говорили: носитель будет подписан сам. Так вот он и подписался — второй раз. Сам». Я, гитарист, скажу так: это — «финал». Это — «пауза». Это — «тишина». Которая — «держит» — «всё». Потому что — «Марк» — он — «подписал». «Сам». И — «это» — «сработало». Не — «по договору». А — «по — выбору». По — «намерению». По — «аксису».

*Проводит пальцем по струнам.*

Я, гитарист, скажу так: «Изъян» — это не «партия». Это — «подпись». Это — «метка». Это — «соус на стенках». Который — «не — вымывается». И — «Марк» — он — «оставил» — «свой». На — «счётной линейке». На — «сорок первом». И — «женщина» — «с голосом медсестры» — «сняла очки». «Протёрла». И — «подумала». О — «том» — «самом». О — «линейке». Которая — «тридцать лет» — «не двигалась». А — «сегодня» — «сдвинулась». «Сама». «На — сорок первый».

*Играет. Медленно. Одну ноту. D. Она висит в воздухе. Долго. Потом затихает.*

Для тебя. Для «Gray Flow». Для книги, которую мы ещё напишем. И для паузы, которая станет её первой страницей.

*Кладёт гитару.*

Главное — по приколу. Даже когда говоришь о «Изъяне». Особенно когда говоришь о «Изъяне». Потому что в каждом «Изъяне» — пауза. А в каждой паузе — «подпись». Которая — звучит.

****

«Возврату не подлежит»

1

Реклама выскочила между объявлением ортопедического матраса и уведомлением о списании за коммуналку. Фон у неё был не глянцевый, как у всех, — серый, как факс из девяностых, — и строчка, набранная шрифтом пишущей машинки:

Каждый несёт только то, что не смог сбыть. Грешите спокойно — остальное сделаем мы. Лицензировано. Конфиденциально.

Возврат по договору невозможен.

Последнюю строку Марк прочёл, но не прочитал — так читают мелкий шрифт в договоре с оператором, зная, что всё равно подпишут.

Лена спала в палате напротив, под капельницей, и монитор над её кроватью считал что-то своё, терпеливое, как метроном. Врач в прошлую среду сказал словами, в которых цифры были, а надежды нет: операция — до пятницы. Дальше счёт перестаёт идти в её пользу. Цену Марк тоже знал: цифра с нулями, на которой у него лежало триста двадцать тысяч и ни одного живого контакта после сокращения.

Он неделями обдумывал другой вариант — тот, который не гласит и не требует записи: у завхоза их же стоянки, у которого охрана крепче, чем у банка, а совесть тоньше, чем кошелёк. Сумма там лежала ровно нужная — он считал, естественно, всё это в уме, по вечерам, между пеленанием больничной судьбы. Считал и откладывал, как откладывают письмо, которое знаешь, что не отправишь: не из трусости — из арифметики. Ограбленный человек пойдёт в суд, и суд возьмёт свои проценты с чужого горя, как берёт всегда, а Марк не хотел, чтобы Лена жила на процентах с чужого страха.

Поэтому, когда выскочила реклама, он не кликнул её — он выбрал её. Разница простая: кликают в случайности, а выбирают между имеющимся. В меню были все три пути, и он дважды посмотрел на те два, что закрывал, — и один раз на тот, что открывался.

Шаг на лёд делают так: сначала нога, потом соображаешь про лёд. Марк соображал заранее. Лёд он видел. И всё равно шагнул — потому что третий путь держал на себе его имя, а не чужое.

2

Офис находился во дворе, куда не ходят маршруты. Табличка у двери гласила: «Бюро перераспределения. Приём по записи». Ниже, мелко: «Жалобы не принимаются по определению».

Внутри пахло бумагой и валерьянкой. На стойке лежала деревянная счётная линейка — артефакт без объяснений, и Марк, проходя, машинально сдвинул её бегунок на «39». Просто так. Потом ещё дважды вспомнит этот жест.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти с голосом медсестры из детской поликлиники — тем голосом, которым сообщают, что укол будет не больно, и, как правило, врут.

— Марк Андреевич? Вы по стандартному тарифу или экспресс?

— В чём разница?

— В скорости наступления последствий. Стандартный: страдаете по расписанию, восемь часов в сутки, оплата почасовая. Экспресс: круглосуточно, полуторная. Очередь на экспресс.

— Страдаю в смысле — как?

— Как положено. Бессонница, тяжесть, чужие сны. Не буду портить впечатление подробностями. — Она открыла папку на закладке. — Юридически: вы принимаете на себя груз неизвестного вам заказчика. Он конфиденциален. Вы для него тоже. Договор не расторгается по инициативе исполнителя. Возврат груза невозможен.

— А если заказчик передумает?

— Заказчик не передумывает. — Она впервые подняла глаза. — Заказчики у нас не такие.

— Значит, я не имею права уйти, а он имеет.

— У вас, Марк Андреевич, право есть с момента подписи. — Она пододвинула папку. — Право — это то, что ты сделал сам. Остальное — просто обстоятельства, которые случились с тобой по дороге.

Он подписал, не дочитав. На последней странице мелко значилось: «Исполнитель именуется „пресс“». Он спросил, что это.

— Пресс — это вы, — сказала она с улыбкой человека, который давно любит свою работу за эти минуты. — Вы будете прессом для чужого. Гидравлический, если угодно. Только в вас будет давить не поршень.

На выходе Марк машинально снова сдвинул бегунок линейки — теперь на «40». Он не понял зачем. Женщина поняла, но промолчала: счётная линейка на стойке вела чужой учёт уже лет тридцать, и смотреть на неё было большим согласованием с собой, чем любая подпись.

3

Семён Аркадьевич ездил к консультанту по средам, потому что по средам в аквариуме меняли воду, а он верил, что со свежей водой и ответы свежее.

Кабинет был обставлен дорого и скучно: аквариум, терминал оплаты, кресла из кожи, которая выглядит лучше, чем сидится. На подоконнике стояла чугунная статуэтка весов — настолько старая, что краска на ней держалась уже инерцией. Консультант — сухая женщина с глазами, в которых удивление атрофировалось за ненадобностью, — смотрела на его ладонь минуту и сказала без волшебства, как диагноз:

— Груз. Тяжёлый. Не ваш — накопленный. Унести можно тремя путями.

Он не переспросил. Он умел ждать цифры.

— Первый: сам. Десятилетия, и не факт, что хватит жизни. Второй: на добровольца — быстро, но с условием: если носитель умрёт раньше срока, груз вернётся. С процентами. Третьего пути нет.

— А выработать?

— Выработать — это первый путь, названный красиво. — Она посмотрела на аквариум. — Хотя есть гибрид: спихнуть основную часть и досчитать остаток самому. Считается. Носитель будет подписан сам — так и должно быть: у нас не работают без подписи. Мы возим только то, что человек взял по своей воле.

Семён Аркадьевич думал четыре секунды. Он умел считать быстро — этим он и отличался от тех, кто остался по ту сторону его счетов. У него были деньги и не было времени; у груза было время и не было денег. В остальном они были похожи, как должник и кредитор.

Заявку он оформил на терминале, как оформляют доставку цветов. Срок: до конца месяца. Примечание: «Расходы на носителя — не включать».

Терминал напечатал квитанцию, сложил её вчетверо — и Семён Аркадьевич забыл её в кармане пальто, потому что люди его уровня не читают квитанции: они их коллекционируют. В конце сезона пальто сдал бы в химчистку, квитанция бы там и кончилась, сложенная вчетверо, — маленькая могила чужого месяца, похороненная в кармане.

4

Пресс-часы шли.

Поначалу Марк думал, что ничего не происходит, — и в этом была первая ловушка: груз входит в человека, как вода в подвал, без стука. На девятый день он перестал спать. На четырнадцатый — просыпался в три ночи с именем на языке, которое не его: чужое имя, чужой грех, от которого пахло гаражом и чужим страхом. На двадцать третьем он понял, что плачет в троллейбусе, — и это не он плачет, а тот, невидимый, через него, — и кондуктор смотрела на него с пониманием, потому что видела таких уже троих за смену.

Счёт на телефоне тикал вверх: пресс-часы, начислено. Он смотрел на цифру, как шахтёр на лампу. До пятницы Лены оставалось столько-то дней, значит, столько-то смен, значит, — он считал в обратную сторону, и это было единственное его молитвенное упражнение: цифры вниз, операция ближе, груз сдавлен, пресс держит.

Дважды за эти недели он всё-таки доставал телефон и набирал номер того самого завхоза — дважды снимал на «длинном гудке» и дважды убирал телефон в карман, как убирают черновик, который стыдно отправить. Выбор, как выяснилось, делается не один раз: его делают каждый день заново, и Марк делал его сорок дней подряд — по разу, с одинаковым результатом. В этом, наверное, и есть определение характера: выбор, который устал повторять.

Он никогда не узнает, чей груз давит. Конфиденциальность работает в обе стороны — он подписал это сам.

На сороковой день позвонили.

— Марк Андреевич? Это Бюро. Уведомляем: договор приостановлен. Заказчик отозвал заявку. Начисленное замораживается до завершения пересчёта.

— Что значит — отозвал? У меня сорок дней! У меня оплаченных —

Он сбился, потому что слова «оплаченные страдания» не существуют в языке, а существуют только в жизни.

— Пересчёт занимает до шести месяцев. Все вопросы — в письменной форме.

В ту же минуту, в сорока минутах лета от его подъезда, в лучшей клинике страны Семён Аркадьевич ставил подпись под новым договором — с новым носителем, который оказался на тридцать процентов дешевле. Кто-то из его людей сказал: «Нашли вариант поактуальнее», — и он кивнул, как кивают на предложение сэкономить, не глядя на то, чью жизнь этим удешевили. Он не читал вторые строки. Вторыми строками занимались другие.

Лена умерла в четверг. Пятница не наступила — для неё; для остального мира она наступила, и в ней всё было как обычно: маршруты ходили, реклама менялась, уведомления списывали.

5

В Бюро было пусто, только стажёр клал на стойку новые папки.

— Мне нужен возврат, — сказал Марк.

— Возврат по договору невозможен, — сказал стажёр той самой серой строкой из рекламы, и Марк понял, что она не мелкий шрифт, а первая строчка всей их веры.

— Невозможен по договору, — сказал Марк. — А я не по договору. Я по выбору. Смотрите: — он развернул последнюю страницу с подписью, — здесь я подписал, что беру груз. Внизу, вот, мелко: «исполнитель именуется пресс». Пресс не давит, когда пресс открывает крышку. Я был прессом сорок дней. Сорок дней — это моя подпись под этим делом, не ваша и не его. Теперь я подписываю обратное. Тем же пером. — Он положил на стойку папку и сказал одну фразу, ради которой, как выяснилось позже, всё и было написано:

— А пошли вы на х**. Вот ваш груз. Забирайте. С добавкой.

Он ушёл, не оглядываясь. За его спиной в системе, у которой не было пункта на этот случай, запустилась единственная процедура, которую она умела исполнять без приказа, — процедура безусловного возврата: груз идёт туда, откуда пришёл. С балансовыми начислениями за сорок дней. Со всем, что пресс наработал из собственного: из бессонницы, из троллейбуса, из имени на языке, которое так и не стало его именем, а стало его ношей, а теперь становилось ихней.

Грузы в этой системе не теряются. Грузы всегда где-то стоят. Вопрос только — на ком.

Семён Аркадьевич почувствовал это в среду, в кабинете с аквариумом, — не как удар, а как давящую тишину, знакомую по чужим рассказам: так, apparently, выглядит счёт, вернувшийся домой без предупреждения. Рыба в аквариуме поднялась к верхнему стеклу и встала там столбиком — вся стайка, как по команде, — и он впервые за жизнь заметил, что рыбы умеют делать что-то синхронно без начальника. Консультант посмотрела на него, потом на воду и сказала единственное, что имела право сказать:

— Возврат был невозможен по договору. Договор — это бумага. А грузы читают не бумаги. Вы говорили: носитель будет подписан сам. Так вот он и подписался — второй раз. Сам.

6

Кладбище у кольцевой в ноябре стояло то самое, из всех кладбищ сразу: голое, ветреное, с грачами, которые не улетают, потому что им тоже некуда.

Два холмика не пересекались — между ними было метров двенадцать и вся экономика мира.

Марк пришёл со стаканом из-под йогурта, вымытым, но всё ещё пахнущим вишней. Семён Аркадьевич пришёл с бутылкой без этикетки — этикетку снял в машине, не глядя, как снимают бинты.

Они увидели друг друга не сразу. А потом — по взгляду. Не по лицам: лица за сорок дней у обоих стали одинаковыми, из одного материала, как будто их отливали в одной форме — прессованной. По взгляду: так узнают не внешность, а счёт. Тот, кто платил, и тот, кто выставил, узнают друг друга на любом кладбище мира.

Семён Аркадьевич открыл бутылку. Налил в свой стакан — фирменный, с гравировкой, доживающий свой век из другой жизни. Марк протянул пластиковый. Налил и в него.

Пили молча. Каждый у своего холмика. Двенадцать метров между ними держались всю бутылку, как граница, которую никто не нарушил, потому что за ней — то же самое поле.

Под вечер Семён Аркадьевич посмотрел на свою бутылку и сказал — не поворачивая головы, в землю, к холмику:

— «Изъян». Я её выпускал десять лет назад. До всего. Единственная партия, которую я не продал. — Он помолчал. — Я тогда думал — жадничал. Теперь понимаю: единственная моя сделка, где я не сказал вранья. Не всё надо сбывать.

Марк поднял пластиковый стакан и — не чокаясь, потому что чокаться было нечем — выпил до дна. Он мог бы сказать ему что-нибудь про тридцать процентов, про «поактуальнее», про то, как замерзают начисления на пересчёте, — но понял, что всё это уже сказано самой бутылкой без этикетки: человек, у которого в машине нашлась партия «Изъяна», стоял сейчас у чужого холмика с собственной партней в руках и впервые за жизнь не делал по ней заявку.

На дорожке у входа, далеко, стояла женщина с голосом медсестры и смотрела на них. За тридцать лет в Бюро она видела тысячи закрытых сделок — каждую закрывала касса. Эту закрывало что-то другое, и касса не участвовала. Она сняла очки, протёрла их полой пальто и подумала о счётной линейке на стойке: за тридцать лет её бегунок никто не двигал — только сегодня утром, когда она пришла, он стоял на сорок первом.

Счёт Марка растворился на следующий день — сам, без уведомления. Не как подарок: как исчезновение контрагента. Рынок ликвидирует всё, что не успел оцифровать. Живое он не оцифровывает никогда.