Десятилетие, в котором я родился. Великая и могучая страна.

  Я признаюсь вам честно. Я не родился в необъятной вселенной, в огромном безграничном мире. Мир родился вместе со мной и сначала состоял из меня и моей мамы. Сам я этого, конечно, не помню, но знаю точно на сто процентов. Мир рос вместе со мной. Он был ровно таким, каким я его видел своими глаза, мог дотронуться руками и пройтись ногами. Мои первые воспоминания - нечёткие, обрывочные, с провалами и пробелами - относятся где-то к моему пятилетнему возрасту. Мир уже тогда состоял из родительского дома, дворика перед домом, соседских заборов и детской площадки. Он не имел чётких границ, он мог расширяться, а потом обратно сузиться. До меня стало доходить, что мир больше, чем мне кажется. Походы в аптеку и больницу, прогулки с мамой к её знакомым - тому весомое было доказательство. В шесть лет я уже знал, что в мире есть города и страны. И они все изображены на карте. Знал, что мир постоянно меняется, и все прошлые изменения называются историей. К истории и картам я начал испытывают жадное любопытство, меня тянуло к ним как магнитом. Я попросил маму нарисовать мне карту. И мама нарисовала фломастерами на листочке из тетради в клеточку карту СССР. Неумело и очень любительски. Но... Признаться, я был поражен. Процесс рисования карты захватил меня всего, целиком, я был, как зачарованный. Я до сих пор помню этот рисунок.

  Я родился в СССР 80-х годов ХХ столетия, в десятилетие, которое прожило целую жизнь. Оно началось как похороны, а закончилось как рождение. Началось в глубоком, душном застое, в комнате с речами и пыльными идеалами, по углам которой - знамёна с изображениями лиц вождей мирового пролетариата, а закончилось в хаосе свободы, к которой никто не был готов. Если на Западе 80-е были про внешний блеск, то у нас они были про внутренний взрыв.

  Поколение, родившееся в СССР примерно с 1960 по 1975 год - последнее советское поколение. Его часто называют «поколением дворников и сторожей». Почему? Это дети, которые выросли при Брежневе. Они получили лучшее в мире советское образование, читали Стругацких и слушали «Голос Америки» через глушилки, но понимали, что социальный лифт сломан. Чтобы не идти на завод или в НИИ за 120 рублей и не врать на комсомольских собраниях, самые умные и свободные уходили в котельные, дворники, сторожа. Там не трогали, там можно было думать и играть музыку. Иосиф Бродский, Виктор Цой, Венедикт Ерофеев, знакомьтесь, все они были кочегарами.

  Характерной чертой этого поколения была двойная жизнь. На работе - лозунги, на кухне - анекдоты про Брежнева и самиздат. Каждый с детства учился говорить одно, а думать другое. Кухня тридцать лет была главным парламентом страны. Тотальный цинизм и романтизм одновременно. Люди этого поколения не верили ни газете «Правда», ни телевизору. Верили Высоцкому на кассетах, друзьям и рок-н-роллу. Это самое читающее и самое пьющее поколение.

  С декабря 1979 года шла Афганская война. Через нее прошло 620 тысяч советских солдат. Почти все они из этого поколения. В страну возвращались парни в цинковых гробах, но по телевизору говорили про «интернациональный долг». Это раскололо веру в заветы Ильича окончательно. Это поколение похоронило СССР и в то же время оказалось к этому совершенно не готово.

  80-е в СССР делятся на два совершенно разных мира, с границей в марте 1985 года. Мир первый: 1980 - 1985. Пятилетка пышных похорон. Олимпиада-80 в Москве была красивым фасадом. На деле же реальностью были пустые прилавки, тотальный дефицит и блат. Джинсы — валюта, финская стенка — мечта, за румынской мебелью очередь на год. И бесконечные похороны генсеков. Брежнев умер в ноябре 1982. Потом Андропов — 1984. Потом Черненко — 1985. Народ шутил, называя это «гонками на лафетах». Страна, где не менялось ничего 18 лет, вдруг поняла, что старики у власти просто умирают один за другим. При Андропове была последняя попытка закрутить гайки. Устраивались облавы на прогульщиков в кинотеатрах днем и борьба с «нетрудовыми доходами». Люди это ненавидели. Атмосфера — глухое, ватное безвременье. Водка по 5 рублей 30 копеек была главным антидепрессантом. И магнитофон. На кассетах МК-60 переписывали все, что было нельзя.

  Мир второй:1985 - 1991. Приходит молодой, говорящий без бумажки Горбачев. И вместе с ним пришли три слова, которые изменили все: ускорение, гласность, перестройка. Сначала казалось, что просто будут меньше пить. Для этого началась антиалкогольная кампания 1985 года, вырубали виноградники в Крыму и Молдавии. К чему это привело? Сахар пропал, потому что гнали самогон. Очереди стали еще больше. Потом случилось две катастрофы, которые сломали систему. 26 апреля 1986 — Чернобыль. Власть молчала две недели. Люди вышли на первомайскую демонстрацию в Киеве под радиацией. После этого верить перестали окончательно. И падение цены на нефть в 1986: с 30 до 10 долларов. У СССР кончились деньги. 

  Горбачев открыл шлюзы. В журналах «Огонек», «Новый мир», «Юность» начали печатать то, за что еще вчера сажали. «Дети Арбата» Рыбакова, «Доктор Живаго» Пастернака, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, Платонова, Булгакова и прочих им близким по тематике. Тираж «Огонька» вырос с 300 тысяч до 4,5 миллионов. Люди стояли в очереди в библиотеку. На ТВ появилась программа «Взгляд», «Прожектор перестройки», телемосты с Америкой. Впервые можно было говорить правду вслух. Но на прилавках стало еще хуже: талонная система, очереди за мылом и сигаретами. Зато в душах была эйфория. Казалось, вот-вот заживем как на Западе. Открылись первые видеосалоны в подвалах, где за рубль показывали «Рэмбо» с гнусавым переводом Володарского. Заработали первые кооперативы, где штамповали вареные джинсы, и кооперативные шашлычные. Десятилетие кончилось очередями, митингами на Манежной площади по полумиллионным количеством человек и ощущением, что огромный корабль тонет, но оркестр играет все громче.

  Официальная музыка того времени состояла из ВИА, Пугачевой, Леонтьевым, Кобзоном, «Ласковым маем» и «Миражом» на дискотеках. Это слушал весь народ. Но настоящей музыкой десятилетия был русский рок. Он вышел из подполья именно в 80-е годы. В Ленинграде открылся легендарный Ленинградский рок-клуб в 1981 году. Это было единственное место в стране, где можно было легально играть рок, сдав тексты худсовету. Оттуда вышло все: Виктор Цой, Юрий Шевчук, Алиса, Аквариум, Наутилус Помпилиус, Зоопарк. Гребенщиков в этой компании был гуру, интеллигентом, который принес в рок Будду и Боба Дилана. В 1986-87 их впервые показали по ТВ, и страна сошла с ума. Рок стал не музыкой, а формой политики. Параллельно - подпольная бардовская песня, Александр Башлачев, и на другом полюсе - расцвет советской эстрады для стадионов: Валерий Леонтьев с его шоу, которого на Западе не было. А в магнитофонах у всех хрипел Высоцкий, которого уже не было в живых, но который звучал из каждого окна.

  Советское кино 80-х разделилось на два этапа. Кино застоя: последние великие советские мелодрамы - «Москва слезам не верит», «Вокзал для двоих», «Любовь и голуби». Доброе, грустное, про нас. И одновременно - кино, которое лежало на полке. То, что сняли в 60-70-е, но запретили: «Агония» Климова про Распутина, «Проверка на дорогах» Германа про войну без лакировки. 

  С 1986 года «полку» открыли. И на экран хлынуло все, что было запрещено. Главные фильмы десятилетия — это не про любовь, а про диагноз обществу. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе 1984 года — фильм про диктатора, который вышел в 1987 и стал символом того, что можно говорить про Сталина. «Маленькая Вера» 1988 — первый советский фильм про секс, про молодежь в провинции, которой некуда деться. На него стояли километровые очереди. «Игла» с Виктором Цоем, «Асса» Соловьева с Банананом. Там впервые показали, что есть другая молодежь, не комсомольцы. «Курьер», «Забытая мелодия для флейты» Рязанова — про растерянность интеллигенции. «Холодное лето пятьдесят третьего» — про возвращение зеков. Родились видеосалоны. Шварценеггер и Брюс Ли стали важнее, чем любой советский герой. Мальчишки в Ташкенте, Риге и Владивостоке копировали их движения во дворах.

  В этом десятилетии в литературу вернули все запрещенное. Если на Западе писали новое, то в СССР в 80-е возвращали старое. До 1985 были поздний Трифонов, «деревенская проза» Астафьева и Распутина, детективы братьев Вайнеров и самиздат. После 1986 произошел литературный взрыв. Толстые журналы стали важнее телевидения. За один номер «Нового мира» дрались. Впервые за 60 лет напечатали: «Собачье сердце» и «Мастер и Маргарита» Булгакова полностью, «Мы» Замятина, «Котлован» Платонова, «Реквием» Ахматовой. И появилась новая, перестроечная проза, жесткая, публицистическая: «Печальный детектив» Астафьева, «Пожар» Распутина, «Плаха» Чингиза Айтматова.

  Это было время, когда слово снова стало важнее колбасы. Если 80-е на Западе выглядят как клип MTV, то 80-е в СССР — это кассета, переписанная в пятый раз, которая, шипит, зажевывает, но там - правда. Запад закончил свои 80-е фейерверком и уверенностью, что победил навсегда. Советский Союз закончил 80-е очередью за хлебом и журналом «Огонек» под мышкой, с ощущением,  что сейчас начнется настоящая жизнь.

  И в каком-то смысле обе стороны ошибались.