Из не выпущенных. Отрывок.

В пять утра на курилке было пусто — никто не стал бы курить в такой час. Островская вышла за дверь, зажмурилась от утреннего холода. Спина ныла после бессонной ночи. Она привычно прогнулась, как кошка, и очки сползли на кончик носа, оставляя периферию размытой. Взгляд сфокусировался на собственных руках. Это было её главной ошибкой.

Андрей Баобов появился незаметно. Таких выкорчёвывают из своей жизни. Она не успела.

Рука машинально подняла очки и опустилась на воротник. Пуговица не сразу попала в петлю. Островская расправила рубашку, сняв натяжение там, где оно бросалось в глаза.

— Ты очаровательна в своей закрытости. Как и всегда. — Его слова были как гром среди ясного неба и полны льда.

Он взглянул на рукав.

— Опять у тебя нитка торчит. — Схватил за рукав. Она даже не успела осознать. Не жестоко, просто бесцеремонно. — Смотри, как это делается.

Он прокрутил колёсико — и нитки как не бывало. Отпустил неожиданно, так что она слегка отшатнулась.

— Так лучше, не находишь? — разговаривал как с дочкой.

Она и заметить не успела, как он уже сидел рядом. Слишком близко. Гладил кошку, будто ничего и не делал до этого.

— Хорошая девочка…

Грация пушистого зверька заворожила её, и Островская на секунду забыла, с кем находится. Рука сама потянулась к кошке, но та дала дёру в соседние кусты.

— Вот же… Они всегда тебя как огня боялись. — От его слов стало немного обидно. Но она знала, что отвечать.

— Не важно. Главное, они мне нравятся, а тебе просто приятно, что ты нравишься им. Мы с тобой разные.

Ноль реакции.

— Пусть так. Держать её в руках гораздо приятнее, чем восхищаться со стороны.

Даже отрицать не стал. Будто гордился.

Он закурил. Он знал, что она этот запах терпеть не может. Островская уже хотела уйти, но в тот момент, как он пустил первое облако в её сторону, заговорил.

— Не буду тянуть кошку за хвост. Ты знаешь, зачем я здесь. Раз игнорируешь мои обращения, заявлю здесь.

Она знала, что он будет сейчас говорить, и слушала урывками.

— Ты не справляешься... ...В первый же день вся операция под угрозой... ...Твой проект более не жизнеспособен... ...Даже предыдущий не смог, ты знаешь, где он сейчас... ...Инквизиторы могут закончиться... ...Ты не на том уровне доступа, когда ошибки прощают... ...Сгоришь в той же печи, что и твои исследования... ...Ну либо можешь довериться старому доброму мне и передать узел под мое командование... ...С меня — адъютантское жалование...

— Отказываюсь, — словно заученная фраза сорвалась с губ.

— С каких пор ты стала такой упрямой? — он положил руку ей на плечо. Не как товарищу. Как девчонке. Она вскипела. От его руки всклубился пар.

— Ох, всё так же горяча. Да только мне не холодно, не жарко.

Отморозок. Ему действительно плевать.

— Убери руку. — Не сказала, а зашипела.

Он убрал руку — видимо, испугался. Но на плече остался небольшой след от инея.

— В кадетском корпусе ты была гораздо послушнее. Аж воспоминания нахлынули. Шипов нет. Вся цвела.

Она слушала и не понимала, как можно так безэмоционально говорить эти вещи. Он затушил сигарету и принюхался:

— Даже парфюм тот же.

— А от тебя как всегда не пахнет ничем, кроме табака. Мы оба знаем, что кадетский корпус был ошибкой.

Она встала, прикрыв юбку бумагами.

— Мне пора. Скоро выход на связь с агентом «Юная роза».

Он всё-таки изменился в лице.

— Более не обязана отчитываться, теперь мы равного звания.

Тут на секунду его лицо не просто дрогнуло, а наконец показало, кто он на самом деле.

— Знакомый позывной. Не тот ли, что я давал тебе? Чем этот пацан заслужил его? Только не говори, что служебный роман.

— Ничем особенным. Просто он мне верен. Честен. И способен смотреть в глаза, а не ниже.

Последняя фраза была как победа. Она начала уходить, а он ещё что-то бормотал.

— Все люди врут, милая, и твой мальчишка не блаженный, чтобы отличаться… Моё тебе наставление…

Ей было всё равно.