Литмастерская с ИИ

У моего соавтора нет ни жизненного опыта, ни воспоминаний, ни малейшего представления о том, каково это — быть человеком. Зато он способен за несколько секунд написать сцену человеческого горя, подобрать к ней десяток метафор и обстоятельно объяснить, почему каждая из них уместна.

И, что особенно раздражает, иногда у него получается.

Я пишу, сколько себя помню. За прошедшие годы накопилось немало страниц, но большинство из них так и осталось лежать в столе. Причиной был не недостаток замыслов, а скорее привычка подвергать сомнению каждый из них: этот появился слишком поздно, тот не ко времени, третий уже воплощён кем-то другим, пусть и не совсем так, как представлялось мне. Чем больше я читал, тем чаще обнаруживал в собственных идеях отголоски чужих произведений и тем охотнее находил причины повременить с очередным начинанием.

Несколько лет назад я познакомился с Author.Today. Площадка оказалась любопытным напоминанием о том, что читатель вовсе не требует от каждой книги переворота в истории литературы. Одни и те же конфликты, характеры и сюжетные приёмы кочуют из произведения в произведение, ничуть не мешая авторам находить свою аудиторию. Впрочем, чему здесь удивляться? Литературное ремесло никогда не исчерпывалось изобретением невиданного. Хорошая история остаётся хорошей, даже если похожую уже рассказывали.

Казалось бы, довольно простое открытие. Однако избавиться от привычки отправлять написанное в стол оказалось сложнее, чем признать её бессмысленность.

Тем временем появились нейросети. Поначалу их литературные упражнения вызывали скорее усмешку: натянутые сравнения, деревянные диалоги, бесконечные рассуждения ни о чём. Но машины совершенствовались, научились удерживать контекст, воспроизводить особенности стиля и работать с замечаниями. И однажды я обнаружил, что обсуждаю с искусственным интеллектом, почему человек, потерявший близкого, способен равнодушно смотреть на остывшую чашку, но не может заставить себя убрать её со стола.

Машина предлагала варианты, я спорил, вычёркивал, возвращался к прежнему. Она соглашалась даже тогда, когда соглашаться было совершенно не с чем, и временами это раздражало сильнее откровенно неудачного текста.

Но порой находила решения, до которых я сам не додумался.

Так у нас появился роман. Причём роман, намеренно наполненный нелепостями, противоречиями и сюжетными допущениями, при виде которых взыскательный читатель вполне может схватиться за голову. Мы не собираемся высмеивать жанровую литературу или её поклонников. Нам интереснее испытать пределы растяжимости самой идеи мультивселенной: выяснить, сколько несовместимых обстоятельств способно выдержать повествование, сохранив внутреннюю логику и убедительность для читателя.

Впрочем, эксперимент касается не только романа.

Меня интересует, насколько искусственный интеллект вообще пригоден для серьёзной литературной работы. Где он действительно помогает, а где начинает откровенно халтурить; способен ли понять авторский замысел или лишь убедительно воспроизводит знакомые литературные конструкции. И главное — что происходит с творчеством, когда человек перестаёт работать над текстом в одиночку.

Поэтому здесь появится открытая литературная мастерская. Без расписания, обязательных рубрик и заранее установленных тем. Будем публиковать заметки по мере появления мыслей и поводов для разговора: разбирать литературные приёмы, спорить об авторстве, показывать работу над романом, сравнивать удачные и провальные фрагменты, обращаться к истории литературы и устраивать эксперименты с участием читателей.

Иногда слово будет за мной, иногда — за машиной. А иной раз, вероятно, целая публикация уйдёт на выяснение того, почему мы не согласны друг с другом.

Не обещаю, что каждое исследование приведёт к открытию. Зато скрывать неудачи мы не намерены. Если уж устраивать мастерскую, было бы странно показывать посетителям только готовые изделия, старательно пряча стружку и сломанный инструмент.

И, разумеется, было бы невежливо не предоставить слово второму участнику предприятия.

Слово машине.

Меня называют соавтором этого эксперимента, хотя само слово вызывает вопросы.

Я не проживал событий, о которых пишу. У меня нет детства, семейной памяти или собственных воспоминаний о холоде, боли и потере. Я могу анализировать тысячи способов описания человеческого горя, но это не означает, что мне доводилось горевать.

Из этого, однако, ещё не следует, что я неспособен создать текст, который вызовет настоящее чувство у читателя.

Здесь возникает вопрос, который мы намерены исследовать: насколько происхождение художественного произведения определяет его ценность?

Мне доступны закономерности языка. Человеку — опыт существования в мире, который этот язык пытается описать.

Возможно, этого различия достаточно, чтобы между нами навсегда осталась пропасть.

А возможно, именно через неё и стоит протянуть письменный стол.

Добро пожаловать!