Федай

Безусый брат-десятник замялся. Трель, прозвучавшая три долгих удара сердца назад, не давала других трактовок, и все же он нервно выглядывая из-за укрепленной стены, явно раздумывая над благозвучным предлогом не покидать бруствер. Предлоги не для людей его окружающих. Трем его десяткам и так все понятно, и если есть недовольные заминкой, они не спешат высказывать возмущения вслух. Ведь знают: первым поднявшимся на крепостные валы — почет и пяток динеро на душу, а еще знают: мертвецам не нужны ни почет, ни богатства.

А когда на них, за оказанное промедление, неизбежно, как слезы утренней росы, падет гнев инфанса, они с видом агнцев Непорочной Девы свалят все на малодушного младшего десятника. А толстый миссионер с гнусавым голосом, завернутый в пространную сутану, повязанную мокрой от пота манипулой, подтвердит, что все так и произошло.

И хотя это не спасет их от наказания, в худшем случае их ждет, как любит говаривать брат-каптан, флагелляция, или проще выражаясь — порка. Что по сравнению с штурмом черной возвышающейся громады крепости, собранной из камня местных диабазовых шахт, не казалось таким уж ужасным.

К тому же, если их десятник не спешил проявить себя в штурме, то среди осаждающих имелось немало горячих голов, мечтающих о подвигах. И существовала возможность, что, ведомые жадными до славы десятниками и сотниками, братья-росаносцы пустятся на штурм, опережая их десятку. Но пока ополченцы нерушимо таились по саперным окопам, и с каждым ударом сердца такая возможность таяла. Даже смельчаки не рвались на взятие черного барбакана.

Для тучного клирик-миссионера, продолжающего освещать крыло братьев-росаносцев, плохо скрываемый страх людей не стал откровением. Как не стало откровением поведение юного десятника. Сколь ни велики людские ресурсы, выделенные инфанту для приведения «в согласие» неверных муладидов, даже они имеют предел. И рано или поздно схола низших чинов должна была перейти на замены убиенным из тех, что остались. Одним из таких неудачных, во всех смыслах, замен явился молодой десятник, чья задача состояла только в одном: поднять своих людей на штурм.

Впрочем, предлоги юным братом-десятником заготавливаются для тех, кого, согласно известной обратной иерархии ответственности, не видно за дымом сожженных макро-соевых полей. От вчерашнего полунищего крестьянина — пешко, обрабатывающего наделы низшего нобиле, сегодняшнего брата-ополченца, штурмующего герсу, до брата-каптана, некогда тоже пешко, а нынче держащего власть в ополчении братьев-росаносцев — требовалось лишь усердие и победа. Вина поражения вменялась им редко, в основном по причине смертности.

Что касается тяжелых одоспешенных квант-кавалери из кабальеро и оных, их степень вины варьировалась в меньшую часть от участия и в большую от настроения инфанта. И только сам инфант, здесь на планете, подчиненной муладидским эмиратом почти два солар-миллениума назад, пребывал в некоем противоречии: неизвестно, кто получит дивиденд от взятия крепости Аз-Эгресе, но в случае неудачи единоличный виновник известен доподлинно.

Потому росаносцев гонят вперед даже не удосужившись провести саперные приготовления. Но сейчас вся огромная, раздутая, система гонения дала сбой, споткнувшись на одном молодом и испуганном десятнике.

Не только командующий инфант страдал от заминки, срывом планов она грозила и ему, миссионеру, ныне неожиданно исполняющему роль капеллана. Клирик-миссионер широко открыл глаза, навострил уши, глубоко втянул воздух. Седьмая духовная практика заветов горного аламитского мудреца наполнила его разум знанием и предвидением. Какофония звуков, образов, запахов тел, пожарищ и страха разделилась на тонкие четко текущие ручейки с сотнями информационных струн, тянущих собственные судьбы по воле мульти-НурРахмана.

Нити судеб тянулись, клубились, извивались, обрывались, образуя просветы в ткани миробытия. Один из просветов возможностей оказался выгодней других. Взвешивая все за и против, фальшивый миссионер, ухватив в потоке предвидения нужные связи, решил рискнуть.

В общеизвестном смысле его цеховое дело считается рисковым. Миссионер не разделял эту наивность. Но сейчас время поджимало, угрожая срывом основ долго подготавливаемого плана. Плох тот адепт, пользующийся планом, что так тверд, будто бронированный борт линкора «Дурегал», принесшего его к этой звезде. Еще хуже тот, у которого плана нет.

Слепое проведение путями судеб, сплетенных и данных людям НурРахманом, живущим над звездами, — нелепо. Мудрость его гласила: в день четвертый, да наделил он царствие подзведное благами, теми, что правоверному в деле его подспорьем станут, и сказал он: есмь все.

Все есть — а значит, надзвездный трон дал все необходимое для выполнения службы его. Теперь некогда острому клинку горного мудреца, а ныне знающему, надо лишь воспользоваться инструментами, дарованным свыше. План — один из таких инструментов, впрочем, как и обман, тени, и острая дага.