Как христиане перерожали мусульман ч.3

В прошлой части мы сравнили поведение европейцев и монголов в различных регионах, которые они завоёвывали и пытались, добавив к сравнению маньчжурское вторжение в Китай. И остановились на том, что в ходе французского завоевания Экваториальной Африки их войска во многом состояли из местных контингентов. Более того, они формировались на местные деньги. И это каким-то образом подводит нас к Индии – второму после Китая региону, завоеванному европейцами, который европейцы совершенно точно не перерожали.

В случае Китая, причины просты и ясны. Перерожать требовалось не весь Китай, а конкретно маньчжуров. У которых дела обстояли неважно. Мало того, что их изначально было очень немного (даже в самой Маньчжурии только 11%), их численность ещё и росла радикально медленнее, а в XIX веке рост практически остановился. Что характерно, к этому моменту большинство маньчжуров перестали использовать маньчжурский как разговорный язык в повседневной жизни. Но оставались немногочисленной горсткой элиты (220-230 тысяч взрослых мужчин, до 3 млн. общая численность), отрезавшей весь остальной народ от социальных лифтов и сделавшей его общую численность совершенно не важной в вопросах развития.

Естественно, противостоять удару внешней силы они в итоге никак не могли, и технологическое превосходство англичан просто сделало разгром быстрым. Проблема ведь была не только в оружии. Цинская армия не имела системы производства и ремонта вооружения, а также научной и инженерной школы для развития военных технологий, поскольку создание всего этого вынудило бы дать умным ханьцам реальную власть над процессами (автономию в рамках университетов, например) и испортило бы идиллическую по Хазину картину. Система отбора кадров для армии тем более находилась под сильным влиянием заклинания «коррупцио». Даже при допуске ханьцев в качестве младших офицеров для них очень быстро наступал стеклянный потолок, а все командные посты распределялись по принципу наличия золотой ложки в заднице при рождении – безотносительно реальных заслуг и способностей. Последствия проявились ещё во время войны с Джунгарским ханством 1729–1735 гг., кого-то казнили, но никто не стал ничего менять. Попытка что-то изменить привлекла бы в армию амбициозных людей вместо подконтрольных... как это происходило у европейцев... или японцев, которые в 1868 году твёрдо и чётко отменили сословные привилегии. Но здесь вам не там.

Отсутствие подобных систем, сопоставимых масштабами со страной в целом, не позволяло мобилизовать интеллектуальные ресурсы огромного населения для войны и обрекало на поражение даже в случае, если отставание в моменте удастся ликвидировать. Империя ведь пала не сразу – это был процесс, растянутый почти на век. И там не дураки сидели. Они начали проводить модернизацию, но всё ещё пытались укрепить династию, а не изменить общество... а так не работает. Если реформы входят в конфликт с властью и богатством старых элит, назад сдают именно реформы. А если местные чиновники видят, что любой проект, угрожающий монополии на власть, уничтожается, то делают логичный вывод, что реформаторы – лошки какие-то, временная блажь императрицы. И на местах не исполняются даже те их пожелания, которые прошли через фильтр «как бы чего не вышло». При сохранении прежней модели государственного управления модернизация могла быть только ограниченной, поэтому не помогла. После опиумных войн Цин купили нормальное оружие, но продолжили терпеть поражения от французов и японцев, несмотря на отдельные успехи на суше. Японцы, кстати, свою проблему с саботажем реформ порешали путём физического уничтожения слишком влиятельной части старой аристократии под крики «за императора». Маньчжуры не могли так сделать, поскольку для них это означало уничтожить самих себя.

Таким образом, простой численности населения недостаточно. Не менее важны системы, позволяющие этому населению вложить свою энергию на благо страны и утолить этим свои амбиции. Если вкладываться могут не только лишь все (и даже для тех, кто может, очень близок стеклянный потолок), то мало кто будет это делать. И важной цифрой окажутся не 400 млн. всего населения, а 3 млн. кого надо населения. Секрет успеха маленьких экспедиционных сил против огромной страны в том, что англичане не побеждали 400-миллионный Китай. Они победили 3-миллионную «Пекинскую Маньчжурию», пока остальной Китай просто смотрел, а то и прямо помогал англичанам.

Но в Индии всё было не так. По всем пунктам, абсолютно с самого начала.

Начнём с того, что по состоянию на 1700 год, если брать весь субконтинент, Индия и Европа примерно равны как по численности населения, так и по доле в мировом ВВП. Качественный состав производства в Индии даже шире, есть много отсутствующих у европейцев ноу-хау. Нет центральной власти, которая сдерживала бы прогресс для своей стабильности: империя Моголов распалась, вместо неё теперь Бенгалия, Ауд, Майсур, Хайдарабад и маратхи. Казалось бы, их конкуренция должна способствовать оттачиванию систем, превращающих энергию людей в мощь армии на поле боя, в том числе через науку и технику, – ведь ровно это пишут в любом учебнике в главе о причинах военного лидерства Европы. Так что же пошло не так? Почему англичане завоевали Индию, а не саму Европу, где вроде всё то же самое?

Начнём с того, что сами англичане так не считают. «Индия была завоевана индийскими солдатами на деньги, собранные индийскими финансистами»(С) Уильям Далримпл. Это современный британский историк, но сказал он всё по факту. В Индии не действовала Великобритания как государство. Англичане выступали в качестве корпорации, которая срослась с местным государством – Бенгалией. Получив право сбора налогов там, они нанимали местных солдат на местные деньги, не забывая переводить прибыль в Лондон, и интриговали с местными элитами. Бенгалия представляла собой самый богатый и густонаселенный регион Индостана. По демографическим и экономическим показателям она превосходила любое другое индийское государство того времени. Население Бенгалии на момент установления контроля ОИК – 30 млн., Майсура – 6, Ауда – 5-8. Маратхов – 150, но, во-первых, это рыхлая конфедерация, во-вторых, бюджет Бенгалии сопоставим с бюджетом всей империи Маратхов. Бенгалия – высокоурбанизированное государство, генерирующее 12% мирового ВВП, его столица – город-миллионник, один из крупнейших и богатейших городов мира. Ничего не напоминает?

Примерно в это же время в другом месте было так, что по итогам потрясений в крупнейшем и богатейшем государстве субконтинента его возглавил какой-то понаех, после чего буквально за одну жизнь подчинил весь этот субконтинент военным путём, взяв все столицы, а потом британская корона дала ему по шапке, заставив поделиться властью в пользу правильных семей, однако утверждённые им законы, его армия и чиновники были сохранены и перешли под королевский контроль. Где же это случилось? В самой Европе. Страна называется Франция, понаеха зовут Наполеон. Разница в деталях процесса, роли в нём других государств, например, России, и итоговой доле британской короны. Но это уже география, а суть в том, что под должным руководством (например, со стороны попаданца, приветы Некрасову и Багрянцеву) Бенгалия вполне могла объединить Радж и без помощи англичан. Буквально в каждой моей катке в EUIV эндшпиль сводился к тому, что я долго и муторно махаюсь с Бенгалией, сожравшей Индостан и половину Индокитая несмотря на все дебафы за «неевропейскость». Шутки шутками, но игра-симулятор, детально моделирующая стартовую экономическую ситуацию, явно чего-то не учитывает.

Чего же такого важного не нашлось ИРЛ в Бенгалии, что было во Франции. Вековой традиции абсолютизма и проистекающей из этого привычки, что амбициозные люди получают желаемое признание не путём сколачивания личных империй в рамках официальной, а на службе государству. Были чисто феодальные элиты, тянущие одеяло в свою сторону и считающие наваба лишь первым среди равных. «Тут всю систему надо менять»(С), что буквально и произошло с заменой местных элит старого типа менеджерами ОИК, пусть и действующими в своих интересах, но мыслящими при этом в других категориях.

Кстати, в пост-могольской Индии была своя классическая «пороховая империя», возникшая по всем канонам под властью варлорда на периферии — Майсур. И именно она оказала британцам (т.е., контролируемой британцами Бенгалии) очень серьёзное сопротивление. Но каноны не просто так говорят про периферию. В центре любой нормальный варлорд хочет контролировать старое, а не строить новое. И выстраивает свою власть на людях, заинтересованных в сохранении существующей системы. И при попытке мобилизовать их на завоевания немедленно потеряет власть. Ядро гибнущей империи структурно не способно на трансформацию и в лучшем случае оказывается прикормкой для варлорда. Как стали прикормкой для Карла V Италия и СРИ.

И всё же возникает закономерный вопрос, только ли в этом дело. Почему европейские правители могли быстро и решительно масштабировать свои «потешные полки» на масштабы всей страны и массово брить боярам бороды, японский император мог, а типичные азиаты не могли, причём ответ из учебников истории: «они потеряли бы власть, требовалось действовать медленнее и аккуратнее, а времени не хватило»?

Первым моим подозреваемым было отношение к войне. Европейская — читать христианская — культура принципиально отличалась этим от прочих. Убийство представителя своей веры по умолчанию считалось в ней страшным грехом. Это, конечно, не означает, что христиане были пацифистами. Но означает, что если война базово воспринимается культурой как что-то плохое, её нужно чем-то оправдывать. Да, найти оправдание в духе «вашему царю показали фигу» на практике было относительно просто. Но сама концепция права на войну ограничивала размах военных преступлений, ведь базовое оправдание строилось по принципу «это де-юре моя земля, значит, всеблагой Бог хочет, чтобы она де-факто принадлежала мне во благо всех живущих на ней». Слишком сильная резня «живущих на ней» нивелировала бы право. Поэтому получение легитимности методами Тамерлана для христианского правителя полностью исключено. Если только не говорить о борьбе с иноверцами, рассматриваемыми как не совсем люди, но их церковью предписано обращать, а не просто убивать. И круг тех, кто имеет право на войну, ограничен на уровне суверенов, а не просто любых рыцарей. Сначала это было скорее «местом из блаженного Августина», по поводу которого у рыцарей своё мнение, но примерно к XIII веку утвердилось на практике. Соответственно, конкуренция шла не между грабящими соседей, как только захотелось кушать, кшатриями, а между большими монархами, доказывающими перед Богом своё право быть крутым монархом. И способствовало созданию более сложных систем, предназначенных для более эффективной мобилизации усилий населения. Таким образом, христиане перерожали мусульман и, в отличие от индусов, извлекали из своей конкуренции пользу, а не вред, не потому, что отказались от насилия, а потому, что сделали внутреннее насилие более осмысленным.

С галёрки кричат про Тридцатилетнюю войну, но давайте вспомним, чем она закончилась. Тем, что представители всех монархов собрались в одной комнате и ещё раз подтвердили то место из блаженного Августина с поправкой «чья власть, того и вера» и намерением «никогда больше». Договор буквально начинается со слов: «Во имя Святой Троицы, давайте закончим эту долгую и ужасную войну, от которой страдали! Да будет христианский, всеобщий мир и неизменная, подлинная и искренняя дружба».

Но я больше склоняюсь ко второму подозреваемому – иерархичности церкви, которая в сумме с предыдущим порождает институт самодержавия. Ситуация, когда король лишь первый среди равных в серпентарии элит с противоположными интересами, типична для Европы ещё в XV веке. Ничем не отличается от Ближнего Востока и Индии. Но что в исламе, что в индуизме шариат/дхарма – внешний по отношению к людям нравственный закон и абсолютно децентрализованная система. Дхарма/шариат независима от государства и предшествуют власти раджи/султана, которая существует для защиты дхармы/шариата, а не его переустройства. Договориться по поводу расширения полномочий или использования духовной власти для укрепления светской не с кем, поскольку нет ни главного улема, ни главного брахмана, ни места, в котором соберутся вообще все улемы/брахманы, чтобы что-то глобально поменять. Распределённая по значимой части общества духовная власть всегда будет стоять на защите традиций и на пути реформ. Лояльность человека направлена прежде всего на шариат/дхарму, а не на государство или монарха как на источник суверенной воли.

Тем временем, католическая doctrina de duo gladii утверждала, что Христос передал Папе Римскому всю полноту власти — и духовной, и светской. Папа обладал юрисдикцией над светскими государями, мог отлучать их от церкви и освобождать подданных от присяги. Чтобы получить легитимную власть, Шарлеман должен договориться с папой по поводу передачи ему «меча материального мира». Естественно, на практике договаривались не всегда по-хорошему: гуглить борьбу за инвеституру, гвельфов-гибеллинов и Авиньонское пленение. Но предметом борьбы был именно контроль над церковной иерархией, которую можно подчинить государству, и пределы этого контроля. А сам принцип иерархии, которую можно подчинить какому-то одному самодержцу, получающему власть напрямую от Бога — данностью. Которая и давала Петру I право брить боярам бороды, развестись с женой ради какой-то немки, назначать на важные посты по заслугам, а не происхождению, закрепостить уже не крестьян, а аристократию табелью о рангах и наплевать примерно на все традиции ради величия своей империи. Хотя он вообще не католик, православная церковь тоже иерархична, причём в более приятном для правителя формате «цезарепапизма», позволяющем даже упразднить патриархат. А вот в Бенгалии местному Петру быстро объяснили бы, что «у нас так не принято».

В Западной Европе было ещё веселее. Две мощнейшие абсолютистские империи Бурбонов и Габсбургов возникли, когда церковь, которая вроде бы должна защищать феодалов от произвола монарха, на самом деле всецело вписывалась за монарха как человека, осуществляющего централизованную борьбу с неправильной верой. И поддерживала его в деле раздачи по шапке обнаглевшим феодалам, расчистки ландшафта под военно-фискальную систему нового типа. И помогала насаждать новую мораль, в которой ты не вассал-моего-вассала-не-мой-вассал, а дворянин – слуга царю.

Это уникальное сочетание абсолютистских институтов с демократическими (см. выше) позволило европейцам с одной стороны задействовать весь потенциал своих народов для внешней экспансии, с другой – поставить его под централизованный контроль визионеров, из который естественно отобрались самые талантливые. И, наложившись на изначально хорошую демографию, определило судьбу всей планеты.