Написанное во впроцессник

Порция нового:

Монаха Серен увидела сразу: тот по-прежнему сидел на скамейке рядом с усыпанным крупными розами кустом. Не задумываясь, она бросилась к нему – мимо дорожки, прямо через покрытую зеленой травой лужайку. И, рухнув на колени, взмолилась:

– Батюшка, миленький, выслушай меня! Ну пожалуйста!

Забывшись, Серен даже не заметила, что говорит по-бриттски. Спохватилась, лишь когда увидела перед собой удивленное бородатое лицо монаха. Попыталась повторить то же по-латыни. И не смогла. После отповеди, полученной от домины Феликии, язык ее просто отказывался произносить латинские слова.

– Я слушаю тебя, девушка, – вдруг произнес монах тоже по-бриттски, с жестким северным выговором, словно торговец скотом из Алт Клуита. Это оказалось настолько неожиданным, что Серен застыла с приоткрытым ртом.

Монах внимательно посмотрел на нее, ласково улыбнулся.

– Я бывал у тебя на родине, на Придайне, – пояснил он. – И немножко выучил там язык, на котором ты со мной заговорила. К тому же мне только что пришлось вспомнить его, беседуя с неким юношей – твоим соотечественником.

Серен облегченно выдохнула, неуверенно улыбнулась. Всё оказалось так просто! И вообще монах ей понравился. Много ли чужестранцев, приезжавших в Дивед и Глентуи, от ирландцев до ромеев и франков, утруждали себя изучением языка бриттов? Нет, все как-то обходились латынью и греческим. А этот старик в коричневой рясе не поленился, проявил уважение.

– Рассказывай же, дитя мое, – с отеческой лаской в голосе продолжил монах. – Вижу ведь, что не просто так ты ко мне обратилась. Что мучает тебя?

И тут Серен не выдержала. Слезы ручьями полились из ее глаз.

– С моим Родри беда, – всхлипывая, простонала она. – Он танэд нарушил... Ты знаешь, что такое нарушить танэд, отче?

– Знаю, дитя мое. – Монах печально вздохнул, а потом ласково провел ладонью по ее волосам. – Поистине прискорбно, что древние суеверия до сих пор губят доверчивых людей, доставляя радость врагу рода человеческого.

– Суеверия? – жалобно повторила Серен. – Но он умирает, отче. Правда умирает, по-настоящему!

И она разрыдалась еще пуще.

– Верю, дитя мое. – Монах снова погладил ее по голове. – Суеверия приманивают бесов, а те и рады им потакать. Но Господь наш долготерпелив и многомилостив, будем же уповать на милость его...

Всхлипнув, Серен доверчиво кивнула. Затем она еще пару раз хлюпнула носом и притихла.

– Ну вот, – улыбнулся монах. – Совсем другое дело! Не нужно плакать раньше времени, дитя мое. А для начала расскажи-ка мне, что за танэд такой был на твоем друге и как именно он его нарушил.

– Ну... – запинаясь, начала Серен. – На нем не один танэд – целых три... – Жалобно посмотрев на монаха, она шмыгнула носом. – Но он только один нарушил, честное слово...

Она хотела рассказать монаху и про запрет входить в жилье без приглашения, и про неудачное посещение Августиновой церкви, но не смогла: язык отказался повиноваться. Одна только мысль произнести вслух, что́ именно сотворил Родри, привела ее в ужас, словно это могло бы навредить ему еще больше.

– Хм... – Монах нахмурился, покачал головой. – И что же он такое натворил? Съел что-нибудь запретное или зашел куда-нибудь не туда?

Подсказке этой Серен почти обрадовалась. Слова монаха будто освободили ее уста от оков, не дававших рассказать самое важное.

– Зашел!.. – торопливо кивнув, воскликнула она. – В церковь зашел – а ему нельзя в жилье, если хозяин не пригласил...

– Так куда ему все-таки нельзя? – спросил монах. – В храм или в жилье?

Серен хлопнула глазами. Пробормотала неуверенно:

– В жилье... Но церковь же... Церковь – это же Божий дом – а он без разрешения...

Монах вдруг улыбнулся, покачал головой.

– Не дом в том смысле, как понял твой друг, – пояснил он. – Вот помнил бы он слова апостола Павла – не впустил бы в себя бесов! А сказано Павлом было так.

И, внезапно перейдя на латынь, он торжественно провозгласил:

– Бог, сотворивший мир и всё, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и всё.

Серен растерянно кивнула. Слышать латинские слова ей по-прежнему было мучительно, к тому же фраза была громоздкой, и оттого смысл ее казался туманным.

– Не в храмах живет, дитя мое! – вновь перейдя на бриттский, пояснил монах. – А значит, к ним не относится запрет заходить в жилье! Так что ступай к своему другу, девушка, повтори ему эти слова, а потом помолись Господу нашему Иисусу.

Сказав это, он размашисто перекрестился и ободряюще произнес:

– Увидишь, дитя мое: бесы оставят его очень быстро.

Серен робко улыбнулась, осторожно кивнула. А потом вдруг испугалась.

– Но, батюшка... – неуверенно проговорила она. – Я ведь не смогу повторить слова апостола, не исказив...

Монах нахмурился, немного помолчал с задумчивым видом.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Сходим к нему вместе. Заодно посмотрю, не поселились ли у него другие демоны, еще более опасные.

 

* * *

 

Как только Олаф выскочил за дверь, Танька схватилась за голову. Ну угораздило же ее затеять этот разговор так не вовремя! И получилось, что кто-то подслушал ее рассказ о Колесе! Но кто? Хорошо – если Плакидия или хотя бы отец Георгий. А если Хризостом?!

Тихо простонав, она попыталась подняться. Но стоило оторвать голову от подушки, как перед глазами у нее поплыло, а в висках часто-часто застучала кровь. И все-таки ей удалось заставить себя сесть на постели, а потом и встать на ноги.

Пошатываясь, Танька сделала пару шагов. Дотянулась рукой до стены. И, опершись на нее, медленно двинулась к окну. А из окна в комнату долетали треск ветвей и приглушенные голоса – Олафа и, увы, все-таки Хризостома.

Перед окном она остановилась. Уперлась ладонями в подоконник. И с бьющимся сердцем выглянула наружу.

Куст уже не шевелился. Теперь он сделался совсем неказистым: шипастые прутья, голые сердцевины цветков с пожухлыми буровато-желтыми тычинками, дырявые, изъеденные гусеницами листья. И земля рядом с ним, и подоконник, и даже пол комнаты под окном были усыпаны крупными бело-розовыми лепестками.

Никого живого в окрестностях куста Танька не обнаружила – ни зверя, ни птицы, ни человека. Лишь громадная черно-фиолетовая не то муха, не то пчела медленно летала над единственным уцелевшим цветком. Время от времени она немного отдалялась от куста, но всякий раз тотчас же возвращалась и вновь принималась упорно кружить над венчиком желтых пыльников, словно не решаясь опуститься на столь ненадежную опору. Ее басовитое гудение, казалось, заполняло собой всё пространство за окном.

Невольно Танька наблюдала за этим загадочным, никогда ею прежде не виданным созданием, досадуя сразу и на невозможность рассмотреть его как следует, и на его непрестанное жужжание, перебивавшее все остальные звуки. А ведь услышать, что происходило во дворе, ей было просто необходимо! Увы, ни заставить «пчелу» сесть наконец на цветок, ни даже просто прогнать ее Танька не могла: мешала оконная решетка.

В конце концов «пчела», то ли набравшись смелости, то ли утомившись, все-таки опустилась на цветок. Это и в самом деле оказалась пчела – огромная и толстая, словно весенний шмель, но лишенная даже намека на шмелиный пушок. Растопырив непрозрачные темно-фиолетовые крылья, пчела принялась деловито копошиться среди тычинок – и, к Танькиному облегчению, замолчала, перестала гудеть.

Теперь Танька смогла наконец как следует вслушаться в звуки за окном. Поначалу, впрочем, ничего полезного она не услышала. Доносились лишь обычные звуки маленького городка: заржала лошадь, проблеяла коза, прокричал что-то ребенок.