Лазерные мечи
Автор: Дмитрий Манасыпов- В столовку, Селецкий – дежурный, подменку не забываем, стираться потом некогда, смотр, гости, день открытых дверей, родаки понаедут, чтобы всё чётко, не чуханьё!
Караулы, наряды, тумбочка, разводы, с песней по кругу вечером, спортивно-массовые в воскресенье, а перед ними – субботний ПХД, парко-хозяйственный день, матрацы выбивать, одеяла трусить, распалагу пидарасить, свежее бельё, одеяла натянуть, кантики расправить, всё красиво, чинно, благородно, замкомполка по всему ходят, пальцами лезут в неубранную пыль, нос суют повсюду, хер курнёшь в толчке, только вниз. И столовка.
На обелиске у штаба и первого БОНа с РМО новые имена-фамилии, восемь человек не вернулись живыми, остальные почти все целые, а если, где коцаные, так уже зажило, кому пришли медали, кому обещали ордена, у пары шакалов новые «за службу на Кавказе», у офицеров так ни хрена и нет, хорошо кто-то всё же капитан, а кто уже и майор.
На киче сидят старые товарищи, им без недельки-другой ровно без пряников к чаю, из старых неположенцев половина уволилась, половина укатила в Сочи-Адлер-Туапсе к родакам за магарыч, гулять, гаситься, ходить гоголем, намекая, мол, вот-вот полк вернулся с войны, страшно аж жуть, кровища, везде дым, горелый порох, пули над головами, все дела, понимать надо, кивать понимающе да смотреть на героя с любовью.
В обед вместо киселя с компотом наливают кору дуба с сахарком, командование учится, командование помнит прошлое лето с дизелем половины полка, разбежавшегося куда там зомби-вирусам Голливуда. В обед временами появляется винегрет, надо думать, витамины и внимание администрации края, плоды полей, садов и огородов. Кубань, тут плюнь, вишня вырастет, заколосится, груши раскидистые вместе с грецкими орехами, урожай сам-семь, вареники урожаются на кустах сразу со сметаной, а как ещё?
- Муторно, - Коля тоже думает какую-то хрень, уже понятно-привычно по глазам под ноги, когда Коля не в думках, так и зыркает по сторонам, запоминая нужное-случайное, - муторно чего-то, я бы сейчас назад уехал, на заставу куда-нибудь. Сейчас бы только встал, умылся, пожрать и готовится на позицию, БК проверить-зарядить, вьюки проверить.
Кто же спорит, там даже вот это всё одно и то же самое как-то живее, ярче, полнее, погоны плечи не жмут чересчур, на мозги давят через раз, особенно не на ТГ.
- Пять рыл – на мойку, пять – на склад, пятеро – на полы, ещё пять – носим, чего скажут. Ясно, тебе, сержант, или снова про своего Шевеля что-то скажешь?
Я б на Селецкого сейчас не залупался, если честно, Шура парень спокойный, даже чересчур, но такие если сорвутся, то пойдут клочки по закоулочкам, а агромадный черпак для типа щец – по хребтам и тыквам всех повинных. Саша смотрит на нач столовой в упор, молчит, даже не улыбается своей всегда чуть смущённой улыбкой. Старлею хочется в кэпы, но пока за еду почему-то не светит, старлей уже набрал лишнего в боках с задом, Санёк выше, шире плечами, руки крестьянские, колотушкой коц в башню, и аллес.
- Пошли, пацаны, - говорит наш сержант, - надо дела делать, не лениться.
Скользкий мыльный порошок, тряпки, пластиковые плошки со стаканами, ложки, вилки с ножами из офицерской, нормальные тарелки с чашками оттуда же, чайники, тараны, как-то затесавшиеся кружки, черпаки, граняки с графином, какие-то блюдца, парящая вода, стук по дну ванной, их у нас две на весь полк, пар поднимается выше, спина липкая от пота, руки мокрые от воды, в носу воняет мылом и плохо смытым жиром, с раздачи гул полка, с кухни подгорелым луком, из окна сизым дымом и раскалённым кубанским летом.
- Художник, на КПП, - говорит Селецкий, возникая в проёме, - девчонка какая-то тебя.
Девчонка? Ну, девчонка, так девчонка, глянем, оценим, поймём, что куда да как. После отца, умершего в девяносто пятом и вдруг приехавшего на Первомайку, оказавшись бывшим студентом-дагом маминого потока, ничему не удивишься.
Вид какой-то жутко стрёмный, на самом деле, разношено-убитые тёмно-мокрые кеды, комок подменки из-за воды кажущийся чуть новее своих одиннадцати месяцев и командировки, да ещё не стригся, не вышло, да и хрен бы с ним, надо подымить у КПП.
- Они там ждут, - говорит Славян, Славян с Тольятти, зёма, КМБ до половины вместе, потом Шахты, лычки, ВРДиКС, никогда не забывает своих, - ты чо, Художник?
Славян искренне прав, Славян вообще частенько прав какой-то незамысловато-пацанско-военной честностью. Ему хотелось в погранцы, батёк служил там офицером, а не вышло, но Славян служит честно, командует, решает кучу вопросов, он почти настоящий дед и молодчина, мне до него точно до Китая раком, и даже не очень обидно, накласть.
Девчонка высокая, тонкая, длинноволосая, в очках, модная – топик и короткие брючки, и не сказать, что сильно поменялась, но совсем другая и такая же, как была, и вдруг сразу ясно – всякая дурость в прошлом ерунда, а настоящая любовь она вот здесь и сейчас. А как иначе, когда не видел младшую сестру год с лишним? Да и маму тоже.
- Ты его не помнишь, он учился на два года старше, или три, - говорит мама, - его выгнали со связи, он тут компьютерами в штабе занимается, отправил телеграмму сразу, как полк вернулся, мы взяли и приехали.
Солнце кажется не раскалённым, а тёплым, мир вдруг замер и никуда не торопится, хотя совсем скоро полетит очередью Шомполовского ПК, я-то знаю, я-то помню, как случилось на присяге, там четыре дня превратились в полчаса неуловимо и страшно.
- Три дня, - Егоблагородие не имелся в части, свинтив в отпуск, а начштаба, майор Розов, ничего против увала не имел, - завтра с утра в часть, смотр, потом опять уйдёшь, иди.
Мы ушли, уехали куда-то в лениво-деревенские окраины Краса, к вялящейся и валящейся от жара шелковице во дворе, к литру молока прямо из коробки через оторванный уголок, ко всем-всем новостям из дома, к тяжёлым словам о смерти бабушки, к само-собой пельменям, к притащенной квартирантом какого-то там родственника моего братца весёлым шаболдам, к «Георгиевской» от него же, к странному собственному молчанию, ведь чего им сказать-рассказать, особо не поймут, к всё же просмотренным «Звёздным войнам» в той же «Авроре», к восхищению Дуная моей сестрёнкой, к спокойному сну на продавленном диване и скуренной пачке ночью, глядя в почти беззвёздное небо спящего большого города, живущего обычной жизнью и не думающего о пацанах, сейчас кипящих внутри каменного мешка напротив краевой клинической на улице Первого мая и очень сильно ждущих новых выездов, новых ночных дежурств, новых осыпающихся траншей, новых дождей, ветра, солнца, редкого мокрого снега и остального, ждущего впереди.