"Найти и не сдаваться!" пишется... глава 23

Улица, которую называли Роттен-Роу, на картах и в путеводителях значилась как Монтгомери-стрит. Она начиналась у самого порта и ползла вверх, к Форрест-Хиллу. Дома на ней стояли тесно, плечом к плечу.

В народе улицу звали Роттен-Роу. Гнилой ряд. На табличках значилось разное: «Э. Хиггинс, адвокат», «Братья Уэнтуорт, юридическая практика», «Дж. Д. Сайрус, поверенный по земельным делам». Таблички были разными, а суть была одна. За стеклянными дверями с латунными ручками, за медными табличками, начищенными до блеска, сидел человек с дипломом юриста и с совестью, которую он сдавал внаём по часам.

С утра тут пахло кофе и свежими газетами. Вдоль улицы сновали клерки с папками, мальчишки-посыльные с записками и те, кто приходил сюда не по своей воле — с постановлениями, с повестками, с бумагами, от которых у кого-то и голова могла поседеть. Где-то на первом этаже стучала машинка — клерк уже перепечатывал очередной иск, который не позже чем к обеду пойдёт в дело.

И над всем этим висело высокое безоблачное небо Сан-Франциско.

В восемь утра по тротуару, не глядя по сторонам, шёл человек в сюртуке мышиного цвета, с папкой под мышкой. Жюльен Фурнье — адвокат. На Роттен-Роу его знали. Кто-то здоровался, кто-то отводил глаза. Он отвечал кивком — коротким, как удар молотка, — и шёл дальше.

Кабинет судьи Холта помещался на втором этаже углового дома, в котором прежде была аптека. Вывеску «Судья А. Холт, окружной судья» прибили поверх старой. Предыдущий арендатор помещения, тоже судья, в прошлом году скоропостижно скончался при скандальном обстоятельстве, коим явилась пуля калибра 22 миллиметра, вышибившая судье мозги прямо в рабочем кабинете. Следствие установило все признаки самоубийства. Вы в такое поверите? Вот и на Роттен-Роу в это верил мало кто.

— — —

— Входите.

Судья Холт сидел за столом, заваленным папками. Перед ним стояла чашка кофе, уже остывшего, и пепельница, полная окурков. На стенах висели портреты: Вашингтон, Линкольн и какой-то человек в судейской мантии — надо думать, сам Холт в лучшие годы. Окно выходило на улицу, но штора была полуприкрыта, и в кабинете стоял тот ровный полусвет, в котором лица кажутся старше, а бумаги — важнее.

— Мистер Фурнье. — Холт не встал. — Садитесь.

Фурнье сел на краешек стула и положил папку на колени. Холт тем временем неспешно закрыл книгу — «Выдержи из свода законов штата Калифорния» — и отодвинул её в сторону, будто освобождал место для главного.

— Ну-с?

Фурнье открыл папку. Внутри лежали бумаги: патент Комиссии по земельным претензиям, аффидавит, скреплённый его собственной подписью, приказ о вводе во владение, выданный шерифом, и отчёт шерифа об исполнении. Он разложил их перед Холтом в том порядке, в каком они шли по делу, — от первого листа к последнему, как солдат выкладывает перед командиром свою амуницию для проверки.

Холт надел очки. Взял первый лист. Прочёл. Взял второй. Прочёл. Не торопясь, будто читал не документы, а письмо от дальнего родственника, в котором надо было понять не только слова, но и то, что между ними.

— Патент, — сказал он наконец, откладывая лист. — Комиссия по урегулированию частных земельных претензий. Печать. Подпись. Дата.

— Всё в порядке, — сказал Фурнье. Голос его звучал ровно, но он чувствовал, как под воротничком собирается пот.

— Аффидавит. — Холт взял третий лист. — «Земля не занята, не обрабатывается, владельцев нет». — Он поднял глаза. — Так и написано.

— Так и написано, — подтвердил Фурнье, уже понимая, что старая крыса куда-то клонит. Но куда?

Холт помолчал. Потом положил аффидавит поверх патента и взял четвёртый лист.

— Приказ о вводе во владение. Подпись шерифа. Исполнено. — Он перевернул лист, посмотрел на обороте, нет ли там ещё чего, и в этот момент Фурнье понял, что тот просто издевается. — Исполнено, — повторил судья. — Когда?

— Восьмого числа.

— Восьмого. — Холт отложил лист и снял очки. — То есть выселение произведено, и теперь вы принесли мне бумаги на предмет их утверждения.

— Всё верно, ваша честь, — сказал Фурнье. — Я хочу, чтобы всё было чисто.

Холт усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Чисто, — повторил он. — Мистер Фурнье, вы адвокат. Вы знаете, что значит «чисто» в наших делах. Это значит, что бумаги в порядке. А бумаги в порядке. — Он похлопал ладонью по папке. — Печать есть. Подпись есть. Процедура соблюдена. Что ещё нужно?

Холт посмотрел на него поверх очков. Взгляд был не злой и не добрый — просто внимательный, как у человека, который проверяет, не ошибся ли он в счёте.

— Мистер Фурнье, — сказал он наконец. — Я не проверяю, что было на земле на самом деле. Я не могу этого проверить. Я не был там. У меня нет ни времени, ни людей, ни желания ездить по прериям и считать чужие фанзы. — Он поднял аффидавит. — Я проверяю, что вы написали. А написали вы: «не занята, не обрабатывается, владельцев нет». Подпись ваша. Печать Комиссии есть. Всё в порядке.

— Но если кто-то докажет, что владельцы были...

— Тогда это будет ваша проблема, мистер Фурнье. Не моя. — Холт положил лист обратно в папку. — Я утвердил патент. Я не проверял аффидавит. Это разные вещи. Юридически — разные.

Фурнье почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он знал, что так будет. Он шёл сюда, зная, что Холт не станет копать. Но одно дело — знать, а другое — услышать, как человек за столом, в судейской мантии, спокойно говорит тебе: «Я не смотрю на то, что вы сделали. Я смотрю на то, как вы это оформили».

— Я вас понял, — сказал он.

Холт кивнул и откинулся в кресле. Впервые за весь разговор он улыбнулся — не зло, не насмешливо, а как человек, который доволен собой и своим утром.

— Однако, — сказал судья, — у меня к вам маленькое дело.

Фурнье подобрался.

— Небольшое, — повторил Холт. — Я намерен раскрыть вам истинное лицо вашего нанимателя.

При этих словах Жюльена Фурнье будто обожгло кипятком. Выходит, старая крыса изначально была посвящена в детали, которые для самого Фурнье оставались скрытыми.

— Мистер Додсон — вы его знаете? — намерен получить в собственность в этом районе максимальную полосу отчуждения под новую железнодорожную ветку. Ему нужен человек, который представит его интересы в этих делах. Вы лихо работаете, Жюльен. Я подумал о вас.

— Как?! Там пройдёт железнодорожная ветка?! Откуда? Куда? Откуда это известно, ваша честь? — Фурнье вспыхнул, подобно пороховому заряду, осознав, что сильно прогадал с гонораром за уже сделанную работу — вероятно, как минимум на порядок.

— Не надо лишних вопросов, Жюльен, — сказал судья и взял паузу, давая время молодому адвокату переварить услышанное.

Фурнье замолчал, обдумывая. Он знал Додсона. Знал, что за Додсоном стоят деньги, которые, как говорят, не пахнут. Знал, что если он согласится, то окажется не просто адвокатом, оформляющим бумаги, а частью машины, которая будет давить не одного старика-китайца, а всех, кто окажется на пути. В такой большой игре много подводных камней. И он только что убедился, что разыгрывать его в большой игре намерены втёмную. Можно крепко сесть на мель.

— А если я откажусь? — спросил он.

Холт пожал плечами.

— Тогда я буду очень сожалеть, — сказал он. — Потому что ваши бумаги, — он похлопал по папке, — могут вызвать вопросы. Не сейчас. Позже. Когда-нибудь. Но я уверен, что до этого не дойдёт. Вы ведь согласны?

Фурнье посмотрел на папку, в которой всё было в порядке. Всё было чисто. И в то же время всё было грязно — так грязно, что... зависело от того, с какой стороны правил большой игры, именуемой законами свободного штата Калифорния, на эту папку посмотреть.

— Согласен, — сказал он.

Судья Холт кивнул и вернулся к своим иным рабочим бумагам. Когда Холт оторвал взгляд от документа, он сделал как бы удивлённое лицо, всё ещё видя Жюльена Фурнье перед собой.

Разговор был окончен.