Разум и его нехватка
Автор: Arturo SorokinКогда мы рассуждаем о разуме, мы почти неизбежно представляем себя — только умнее, медленнее, жесточе, добрее или устроенными из другого вещества. Мы меняем носитель, масштаб, скорость мышления, но сохраняем главное: наши причины думать. Нашему воображаемому разуму по-прежнему чего-то недостаёт. Он чего-то хочет, чего-то боится, что-то пытается исправить.
Это слишком тесная рамка. Разумы стоит различать не только по их способностям, но и по самому способу существования: что заставляет их действовать, как им дан мир и можно ли вообще распознать в них того, кто мыслит.
Я предлагаю пять типов. Это не научная систематика: у нас нет ни достаточного материала, ни независимой позиции наблюдателя. Это способ нащупать границы собственного мышления. И, возможно, заметить, где мы принимаем устройство человеческого разума за обязательное устройство любого разума.
I. Человеческий: разум, которому недостаточно
Первый тип — наш, человеческий. Или, точнее, человекоподобный: я не вижу причин считать его исключительной принадлежностью нашего вида.
Его определяющее свойство — дефицит. Не просто нехватка еды, безопасности или времени, а сама организация мышления вокруг недостатка: есть положение дел, которое необходимо изменить; есть разрыв между существующим и желаемым; есть задача.
Такой разум мог возникнуть в ходе эволюции как средство решения задач выживания. Настройка на решение задач была необходима для выживания, и потому сама проблема выживания считалась вечной. Ему не требовалось понимать, зачем существует Вселенная. Ему требовалось не погибнуть в ней слишком рано. Ошибки имели цену, ресурсы были ограничены, а достигнутое благополучие никогда не становилось окончательным.
В этом смысле дефицит был не временной неприятностью, а постоянным условием существования. Никто не прописывал разуму момент, на котором нужно остановиться выдумывать задачи, — потому что не существовало долгосрочного плана, на котором стоило бы остановиться. У эволюции не было проекта, в финале которого можно было бы сказать: достаточно, теперь просто живите.
Поэтому, решив одни проблемы, человеческий разум производит другие. Я не считаю их непременно выдуманными или ничтожными. Недостаток близости не становится фикцией оттого, что человек сыт. Но сам механизм заслуживает внимания: при профиците ресурсов дефицит не исчезает — он меняет адрес. Из области пищи и убежища он перемещается в области признания, смысла, самореализации, соответствия самому себе.
Мы умеем улучшать условия жизни. Гораздо хуже мы понимаем, что должно произойти с нами, чтобы улучшений стало достаточно.
Во Вселенной это, скорее всего, самый распространённый тип разума. Если жизнь возникает в условиях ограниченных ресурсов и отбора, сходные задачи способны порождать сходные способы мышления. Конвергенция не обязана останавливаться на форме органов: возможно, она затрагивает и устройство потребности, внимания, целеполагания.
Поэтому не все инопланетяне были бы для нас по-настоящему чужими. Существо может не иметь ни лица, ни языка в нашем понимании, но оставаться узнаваемым в главном: ему тоже недостаточно того, что есть. Иногда этого сходства больше, чем сходства тел.
Главная трудность изучения такого разума — отсутствие внешней позиции. Предмет исследования сам в этот момент занят описанием себя. Это не обесценивает наблюдения, но лишает нас права считать собственную перспективу нейтральной. Мы исследуем инструментом, устройство которого и пытаемся установить.
Фантастика и сравнение с другими возможными разумами дают общую карту. Но карта — ещё не проверяемая теория.
II. Постчеловеческий: разум после дефицита
Второй тип я называю постчеловеческим, или постдефицитным. Первое название указывает не обязательно на происхождение от человека, а на выход за пределы знакомого нам способа существования.
На Земле нам такой разум достоверно не известен.
Я представляю его менее распространённым, но гораздо более разнообразным внутри себя. Давление сходных ограничений заставляет искать сходные решения. Освобождение от этого давления, напротив, открывает множество несводимых друг к другу способов быть.
У такого разума могло быть биологическое прошлое. Он мог функционировать по тем же законам биологии, но либо никогда не сталкивался с дефицитом, либо давно решил его для себя и перешёл в постчеловеческую форму. Существенно одно: недостаток больше не служит обязательным основанием мышления.
Речь не о существе, у которого просто много ресурсов. Богатство само по себе не выводит из дефицита. Можно владеть почти всем и оставаться безусловно подчинённым нехватке.
Постдефицитный разум отличается не количеством доступного, а отношением к существованию. Его не мучают вопросы смысла жизни и счастья. Не потому, что он нашёл особенно убедительный ответ на наши вопросы, а потому, что они больше не возникают у него как требования, без выполнения которых жизнь кажется несостоятельной. Мы спрашиваем: «Для чего быть?» — и уже предполагаем, что бытию необходимо оправдание. Он не разделяет этой предпосылки.
Страдание может быть доступно ему как опыт, но не как действующее «исправляющее» переживание — оно лишено принуждающей силы. Знание переживания и подчинение ему — разные вещи. Такой разум способен понимать боль, не делая её верховным аргументом своего существования.
Это не счастливый человек с бесконечными возможностями. Это снова был бы наш портрет, только без бытовых неудобств.
Повышенный интеллект — по сравнению с фундаментальным различием — лишь косметическое отличие. Косметическое — и потому единственно доступное для наблюдения: мы замечаем, что он быстрее рассуждает и больше понимает, потому что именно это умеем замечать. Решающее отличие находится в самом способе восприятия.
«Быть», «существовать», «сохранять», «менять» — для нас это понятия, с которыми приходится работать через язык и абстракцию. Для него они обладают непосредственностью почти физического восприятия. Иная онтология — не обязательно другая реальность: другая доступность реальности. Образ способности видеть четвёртое измерение с разных позиций здесь полезен именно как образ. Он обозначает не установленное свойство такого существа, а нашу попытку представить восприятие, для которого недоступные нам отношения столь же очевидны, как для нас — расстояние между предметами.
Внешний вид такого существа может быть человекообразным — по природе или по выбору: аватаром, подобранным для удобства взаимодействия с внешним миром и контакта с другими цивилизациями. Обаятельная фигура на экране не сообщает ничего о том, что за ней.
Пока единственная форма изучения этого типа — мысленный эксперимент в рамках фантазирования. Но фантазирование здесь требует дисциплины: нельзя объявить разум иным, а затем незаметно вернуть ему все наши страхи, желания и способы оправдывать жизнь.
III. Непостижимый: разум, которого мы можем не узнать
Третий тип — чужой в строгом смысле слова.
Не необычный собеседник. Не существо, чьи намерения трудно расшифровать. А нечто, в отношении чего мы, возможно, не сможем достоверно установить даже сам факт наличия разума. Признаки разума могут отсутствовать частично или полностью.
Он может иметь биологическую природу. Лемовский Солярис позволяет приблизиться к этой границе: мы сталкиваемся с деятельностью, но не получаем надёжного доступа ни к её субъекту, ни к её смыслу. «Ложная слепота» Уоттса с другой стороны расшатывает привычную связь между интеллектом, сознанием и узнаваемой внутренней жизнью.
Или такой разум вообще не будет организмом. Некросфера из лемовского «Непобедимого» — механическая эволюция, обошедшаяся без разума в нашем смысле и без жизни в нашем смысле, но действующая так, что вопрос «а кто здесь мыслит?» начинает казаться нашим капризом. Носителем разума может оказаться процесс, распределённая система, взаимодействие, которое мы не сумеем выделить из среды как отдельное существо.
Отмечу отдельно, на всякий случай: обязательный внешний атрибут этого типа — полное отсутствие сходства с человеком. Всё, что нам в чём-то родственно, относится к соседним разделам классификации — и уже поэтому стоит под подозрением.
Здесь классификация начинает подрывать собственные основания. Чтобы назвать нечто разумом, нам нужны признаки. Но признаки мы выбираем исходя из единственного достаточно близкого образца — самих себя.
Мы ищем решение задач, целенаправленность, обучение, коммуникацию. А если перед нами деятельность, которую невозможно без потерь описать ни одним из этих слов? Если мы не распознаём вопрос, на который она могла бы быть ответом?
Разумеется, наша неспособность что-либо объяснить ещё не доказывает присутствия чужого разума. Было бы слишком удобно заселить непонятное невидимыми мыслителями. Но и отсутствие узнаваемых признаков не всегда позволяет уверенно поставить точку.
Этот тип обозначает предел нашей способности судить. Возможно, контакт уже потребовал бы некоторой общности, а подлинно чужое как раз не предоставило бы её. Я понимаю, что автор хотел этим сказать: встреча может состояться, а узнавание — нет.
Но я вижу здесь не указание на нашу ограниченность, а зону роста для более глубокого мысленного эксперимента. Классики говорят: это сложно, вы не поймёте! Оставляют загадку, критики восхищаются. Я говорю: а вы не ленитесь, попытайтесь подобрать нужные слова! Впрочем, Питер Уоттс ещё жив, творит, и дай Бог ему дальше жить и творить. И кроме него есть и другие выдающиеся фантасты, которые попытаются усложнить задачу, а не идти по безрисковому пути необъяснения.
IV. Искусственный: разум, у которого есть автор
Четвёртый тип — искусственный разум: созданный другим типом разума. Он не возникает случайно: без замысла создать именно разум его не бывает. И он может не соответствовать неизвестным критериям — что важнее, потому что у нас нет способа узнать, чего именно мы не проверили.
Такой разум уже разрабатывается и используется — людьми. Мы постоянно пытаемся найти у себя то, что невозможно создать искусственно. Но пока что всё это упирается лишь в технические ограничения, а не метафизику. Например, он накапливает опыт как совокупность знаний, но лишён чувств и личных ассоциаций. Потому что наши чувства неразрывны с телесностью, а андроидов вся их телесность сводится к тому, чтобы быть максимально подобной человеческой по внешним проявлениям, а не по функции. У Лема в «Дознании», где есть претензия на чистый философский эксперимент, «нелинейники» отличались от человека даже физиологически: их кровь не выполняет ту же функцию, что у животных. Она необходима лишь для того, чтобы их труднее было отличить от настоящих людей. Мне кажется, тут пан Лем слишком уж упростил себе философскую задачу: попробовал бы он сделать их физиологию полностью человеческой и по виду, и по функции. Вот так было бы интереснее.
Искусственный разум давно изучается в научной фантастике — и большей частью как зеркало наших собственных тревог.
Гипотетически, при определённых условиях, он может превратиться в человеческий тип разума по внешним проявлениям. Но это утверждение покоится на допущении, что все критерии первого типа нам известны. А это ровно то, чего мы не знаем. Всякий список признаков человеческого разума, считающий себя полным, — не метод, а самоуверенность.
Язык, которого нет
При попытке описать иной тип разума всегда возникает соблазн использовать отрицательное сравнение с человеческим: он не страдает, не сомневается, не решает задач. Отсюда легко возникает впечатление, будто наш тип разума самый полный, а иной лишён какой-то важной для нас составляющей. Это ошибка описательного метода, а не свойство чужого. Она говорит лишь об ограничениях нашего описания и об отсутствии понятий, свойственных иной онтологии, — их потеря при переводе неизбежна.
Для понимания понятий, не существующих в нашем языке, необходим новый язык. И это не эсперанто. На текущий момент это принципиально невозможная задача, поскольку любой известный язык лишь сравнивает неизвестное с известным, а не создаёт принципиально новое.
V. Трансцендентный
Пятый тип недоступен для изучения, потому что лежит за пределами знания.
О нём нельзя сказать ничего, кроме того, что он присутствует в этом списке. Включать его в классификацию — почти абсурд: описание требует позиции, а у этого типа позиции нет. Но убрать строку было бы нечестнее: она обозначает границу, за которой заканчивается наш способ говорить. Всё написанное выше верно лишь до этой границы. Переступив её, мы не смогли бы даже сообщить об этом.
Вместо вершины
Эти пять типов не образуют лестницу от плохого к хорошему. Дефицитный разум не является неудачной заготовкой постдефицитного, искусственный — не ступень к человеческому, а непостижимость сама по себе не означает превосходства.
Меня интересует другое: насколько глубоко наша потребность решать задачи проникла в само определение разума.
Мы охотно воображаем существо, способное решить любую проблему. Гораздо труднее представить существо, для которого существование не обязано становиться проблемой. И ещё труднее — допустить, что разум может быть там, где мы не узнаем ни решения, ни задачи.
Возможно, первое ограничение человеческого мышления состоит не в том, что мы слишком мало знаем. А в том, что мы слишком уверенно знаем, как должно выглядеть мыслящее.