Позднее творчество Валентина Катаева
Автор: Максим ВзорК концу 1960-х годов Валентин Катаев, казалось бы, имел всё, о чем только мог мечтать советский литератор: всесоюзное признание, тиражи, переводы на десятки языков, статус живого классика, создавшего канонический образ одесского детства в «Белеет парус одинокий» и романтизировавшего войну в «Сыне полка». Ему перевалило за шестьдесят, когда большинство коллег по цеху благополучно почивали на лаврах, выпуская мемуары с выверенными идеологическими оценками. Катаев же поступил с точностью до наоборот: он сломал собственный стиль об колено и объявил о рождении нового литературного направления - «мовизма» (от французского mauvais - «плохой»). Он стал писать вызывающе свободно, нарочито пренебрегая гладким фабульным повествованием, переплетая явь со снами, хронологию с ассоциациями, а искренность - с циничной виртуозностью.
Однако если первые вещи этого цикла - «Святой колодец», «Трава забвенья», скандальный «Алмазный мой венец» - были скорее блестящей игрой эстета и сведением счетов с серебряным веком и собственной молодостью, то на самом закате дней Катаев подошел к запретной черте. В повестях «Уже написан Вертер» (1979–1980) и «Спящий» (1984–1985) за изысканной словесной тканью обнажился подлинный ужас пережитого.
Мало кто из широких читателей помнит, какую бездну Катаев всю жизнь прятал за фасадом благополучного советского классика. В советских энциклопедиях его биография начиналась с добровольца Первой мировой и бойца Красной армии. На деле же Валентин Катаев и его младший брат Евгений (будущий соавтор «Двенадцати стульев» Евгений Петров) происходили из семьи священнослужителей и дворян. Более того, в 1919 году Валентин Катаев служил артиллерийским офицером в белой Добровольческой армии генерала Деникина, на бронепоезде «Новороссия». В 1920 году в Одессе он вместе с братом попал в подвалы ЧК по обвинению в офицерском заговоре. От расстрельной стенки их спас чекист Яков Бельский - старый знакомый по одесскому литературному кружку, рискнувший вычеркнуть фамилию Катаевых из списков смертников.
Всю оставшуюся жизнь Катаев нес в себе этот страх и синдром выжившего. Повесть «Уже написан Вертер» стала запоздалой, мучительной попыткой этот морок избыть. Название отсылает к мандельштамовским строкам из «Стихов о неизвестном солдате»: «Уже написан Вертер, / И на складах уже лежит зерно...» Главный герой Дима Навалихин - явный автопортрет юного Катаева. Он интеллигентен, полон юношеских иллюзий, мечтает о стихах и революционной справедливости, но оказывается в мясорубке одесского чрезвычайного комитета.
Катаев описывает красный террор без публицистического пафоса, отчего картина становится еще страшнее. В повести нет плакатных злодеев, зато есть чудовищная, сомнамбулическая механика уничтожения. Гараж ЧК, где моторы грузовиков заглушают звуки выстрелов; сапоги расстрелянных; серые от бессонницы и кокаина лица комиссаров; гнетущее ощущение, что жизнь человека перестала стоить хоть что-то.
Публикация «Вертера» в журнале «Новый мир» в 1980 году произвела эффект разорвавшейся бомбы. Партийное руководство было в ярости. Катаева обвиняли в очернении революции, в искажении истории ВЧК, в антисоветизме. В литературных кругах шептались, что писателя непременно лишат наград и запретят печатать. Но Катаеву к тому времени было глубоко за восемьдесят, и его защищал авторитет всесоюзного масштаба. Говорят, на упреки чиновников он лишь саркастически кривился: старик наконец позволил себе сказать то, о чем молчал шестьдесят лет.
Если «Вертер» был погружением в исторический кошмар, то вышедшая следом повесть «Спящий» стала вещью еще более призрачной и недооцененной. Она писалась, когда автору было под девяносто. В ней почти нет привычного сюжета: герой проваливается в зыбкое пространство полусна-полупамяти. В «Спящем» Катаев создает поразительную оптику угасающего человеческого сознания, где физическая немощь старика соседствует с абсолютной, звенящей свежестью детских воспоминаний.
Смерть в «Спящем» перестает быть трагедией или катастрофой - она превращается в тихий переход, в забытье. Катаев мастерски показывает, как память отказывается подчиняться календарю: события столетней давности, предреволюционная Одесса, запах водорослей, пыль дачных дорог, лица давно истлевших возлюбленных и друзей оказываются реальнее, чем вчерашний день за окном московской квартиры. Это литература редкого мужества: мало кто из писателей решался так пристально и спокойно вглядываться в собственное умирание, фиксируя распад материального мира вокруг себя.
Поздний Катаев явил редчайший в русской словесности пример того, как писатель на пороге вечности освобождается от любых конъюнктурных пут. Он отказался от роли забронзовевшего ментора и вернулся к тому, с чего начинал в юности, - к чистой, почти физиологической магии слова. Через призму своей «мовистской» прозы он не просто переписал собственную биографию, а совершил над ней суд - безжалостный, прихотливый и бесконечно поэтичный.
P.S. Пишу авторские профессиональные РЕЦЕНЗИИ без ИИ, помогаю с редактурой ваших текстов и готовых книг. Обращайтесь в личные сообщения