Рецензия на сборник рассказов «Аутофагия»
Этот сборник — тревожное и цепкое исследование метафоры, взятой за основу. Аутофагия здесь — не просто медицинский термин, а универсальный принцип, просвечивающий на разных уровнях: биологическом, социальном, психическом. Автор не иллюстрирует концепцию, а проводит через неё читателя, заставляя ощутить вкус распада изнутри — будь то клеточного, цивилизационного или личностного. Проза действует как медленный яд: она нарочито обыденна, детальна и лишена пафоса, отчего происходящее кажется не фантастическим кошмаром, а логичным, почти неизбежным развитием событий.
Первая повесть выстраивает самый пронзительный и личный контур метафоры. История Юли — это вивисекция абсурда, где диагноз становится поводом для всеобщего ликования, а сопротивление организма клонированию собственных мутировавших клеток трактуется как эгоизм. Сила текста — в абсолютной достоверности кошмара. Холод кабинета, пластиковый страусёнок, доброжелательные улыбки врачей и родных, празднующих «новую жизнь», — всё это создаёт гнетущее ощущение ловушки, из которой нет выхода. Диалог с психологом, где рак называют «божественной опухолью» и «золотым фондом» человечества, — это кульминация сатиры на любое мышление, оправдывающее уничтожение индивида во имя химерического будущего.
Вторая часть, «Своя ниша», переносит аутофагию в масштаб цивилизации. История о «этих» и их «помощи» человечеству — это медленная и умная антиутопия о добровольной деградации. Каждая переданная технология, каждое побеждённое заболевание или социальное зло мягко и неотвратимо лишают человечество его драйва, агрессии, любопытства — всего того, что когда-то заставило его вырваться из пещер. Эволюция оборачивается регрессом к состоянию сытого, мыслящего растительного существования. Параллельная линия дружбы и идеологического расхождения Димы и Вадьки работает как точный эмоциональный счётчик этой глобальной катастрофы, где личная измена идеалам юности зеркалит предательство видом самого себя.
Повесть же «Жильцы» возвращает метафору внутрь человеческого сознания, доводя её до клинически точного абсурда. Концепция «коммунальной квартиры» в голове одного человека, где живут инкапсулированные личности, — это блестящее воплощение внутреннего раздора, ментального хаоса и экзистенциального одиночества. Бесконечные склоки восемнадцати «жильцов» из-за запахов, воспоминаний и громкости внутреннего «радио» — это и смешно, и невыносимо грустно. Автор справляется с технически сложной задачей — ведением полифонического диалога внутри единого потока сознания, создавая оглушительную какофонию из которой рождается ясная картина распадающейся психики.
Сила сборника — в жёсткой архитектонике и неослабевающем внутреннем напряжении. Три истории, разные по жанру и антуражу, соединены не названием, а общей тканью ощущений: клаустрофобией, тошнотой, потерей контроля над тем, что должно быть своим. Проза служит идее без остатка: она то медицински стерильна, то социально-беллетристична, то сюрреалистично-истерична, всегда оставаясь узнаваемо плотной и образной.
Если и искать точки, где хватка автора слегка ослабевает, то это, пожалуй, середина второй повести. Социальная сатира в эпизодах о всеобщем ожирении и исчезновении сложной культуры иногда становится чуть более декларативной и предсказуемой, чем тонкая игра абсурда в истории Юли или виртуозный хаос «Жильцов». Некоторые сцены трансформации общества могли бы выиграть от ещё большей показательности через частную деталь, а не через констатацию тенденции. Однако этот небольшой перевес дидактики над показом тонет в общей мощи антиутопического повествования, особенно в его леденящем, бесстрастном финале.
В итоге получается сборник, который не столько читаешь, сколько проживаешь. Он оставляет не просто впечатление, а физиологический след — стойкое ощущение зуда под кожей, будто процесс, описанный автором, уже запущен и где-то рядом. Это неудобная, требовательная и крайне цельная проза, которая превращает биологический термин в универсальный ключ к пониманию тревог нашего времени: о тотальном контроле, утрате субъектности и той цене, которую мы готовы платить за иллюзию порядка и сытого покоя.