Рецензия на повесть «То, что растаяло»
Я дочитал и ещё какое-то время сидел с планшетом в руках. Не потому, что финал требовал немедленно его осмыслить, а просто не хотелось сразу переключаться на что-нибудь другое.
История неприятно знакомая.
Не в смысле конкретных событий — Люба, Виктор, их квартира, их жизнь всё-таки чужие. Скорее знакомо само состояние, когда в доме вроде бы всё ещё двое, а общего между ними уже почти не осталось. Вещи лежат на своих местах, кто-то покупает продукты, кто-то приходит с работы, разговаривают о бытовом, но отношения уже давно существуют больше по привычке.
Такие квартиры я видел.
Наверное, поэтому текст и задел сильнее, чем ожидал.
Начинается всё с Любы, которая ещё пытается держаться за привычные движения: накраситься, собраться, сосчитать про себя «раз-два-три», выполнить какую-то маленькую последовательность и этим не дать себе окончательно рассыпаться. Потом история становится гораздо жёстче, хотя внешне происходит почти будничная медицинская процедура.
Вот эта будничность, пожалуй, сработала лучше всего.
Никто не произносит больших речей. Люба просто принимает решение, которое для неё каким-то образом оказывается продолжением всей предыдущей жизни.
С Виктором у меня вообще сложные отношения.
Я его понимаю настолько хорошо, что временами хотелось дать ему по лицу.
Он ведь не выглядит человеком, который сознательно решил уничтожить семью. Работает, строит планы, уверен, что делает всё ради будущего. Его любимое время — потом. Потом станет легче, потом появятся деньги, потом они поживут для себя.
И в какой-то момент выясняется, что он всё это время действительно строил фундамент, только жить в доме уже некому.
Вот это очень узнаваемая мужская дурь. Не обязательная, конечно, но распространённая: приносить домой результат и искренне удивляться, почему человеку рядом уже ничего от тебя не нужно.
Люба устроена иначе. Она слишком долго терпит и слишком хорошо умеет приспосабливаться. Поэтому её финальное решение воспринимается не как внезапный сюжетный жест. Она и раньше всё время отдавала от себя куски, лишь бы сохранить то, что считала семьёй. В какой-то момент просто дошла до вещи, которую обратно уже не вернёшь.
Из деталей мне особенно запомнилась булочка.
Засохшая сдоба в кармане — вещь вообще смешная и жалкая, если вынуть её из контекста. А здесь она почему-то становится очень точной. Маленькая бытовая забота, которую уже некому особенно замечать.
И гжельский медведь.
С ним автор, по-моему, попал особенно больно. Виктор получает в руки красивую холодную вещь там, где в голове всё время должен быть живой ребёнок. Этого вполне хватает, чтобы сцена состоялась.
Вообще текст хорошо работает запахами и мелкими физическими ощущениями. Сдоба, мокрая одежда, старые вещи, антисептик — всё это остаётся лучше каких-нибудь длинных объяснений.
С наркозом тоже получилось. Когда Люба начинает считать и мысли постепенно расползаются, ритм действительно меняется вместе с ней. Там не надо отдельно сообщать, что сознание плывёт, это слышно по самой фразе.
Но кое-где я всё-таки полез бы с карандашом.
Светлые эпизоды прошлого местами получились слишком приглаженными. С прошлым у меня только один вопрос: оно местами слишком аккуратное. В жизни потом вспоминается обычно не «счастливый вечер», а какая-нибудь ерунда — кто соль не купил, кто хлеб изуродовал ножом, под какую песню оба морщились. Вот такого мусора мне здесь чуть не хватило. С ним прошлое было бы убедительнее.
На кольце я тоже завис. В кабинете Люба его отдаёт, и я это прочитал именно как плату. Потом Виктор получает то же кольцо с объяснением, что она его забыла снять. Может, я пропустил какую-то связку, но сейчас эти сцены друг с другом спорят.
А сама история у меня в итоге осталась не из-за крупных трагедий. Там неприятнее другое: никто вроде не делает ничего окончательного, просто всё время что-то переносится, разговор не случается, ещё один вечер проходит как обычно. Потом смотришь — а между людьми уже почти ничего нет.
Вот это я знаю. Поэтому и финал потом какое-то время не отпускает.