Рецензия на повесть «Абонент недоступен»
Постараюсь без учительской указки и ритуального «для первого опыта очень достойно». Первый опыт бывает разным.
Лучше всего у вас получилась пейджинговая компания. Как только героиня приходит на работу, повесть расправляет плечи и перестаёт стараться быть литературой. Операторская, смены, сообщения, бесконечные абоненты написаны легко и уверенно.
Бабушки, проститутки из Оврага Подпольщиков, условные шифры, чужие ссоры и признания — вот здесь мне было интересно. У этой части есть ритм, юмор и бытовая достоверность. Люди говорят как люди, а не как участники авторской задумки.
С Олегом и героиней сложнее.
Она любит не столько его, сколько весь ритуал вокруг: ждать, искать в расписании, дежурить под окнами, разгадывать каждый взгляд, а потом страдать из-за того, что сама успела придумать. Олег здесь почти необязателен. Достаточно, чтобы он был красив, недоступен и иногда появлялся в поле зрения.
Такая зависимость узнаваема. В двадцать лет мы все умели устроить трагедию из человека, который дважды поздоровался и один раз спросил, который час. Но повесть относится к состоянию героини слишком серьёзно и редко смотрит на него со стороны. Поэтому болезненная фиксация временами выдаётся за редкую глубину чувств.
Сам Олег остаётся декоративным. Зелёные глаза, ресницы, пушок на щеках, губы — портрет есть, человека нет. Я не понял, что он за мужчина, кроме того, что героине нравится на него смотреть.
А вот его «Прочитал» мне понравилось. После восьми экранов признаний — одно слово. Жестоко, неловко и по-человечески. В этот момент Олег впервые делает хоть что-то сам.
Абонент 4117 с наколкой «КОТ» — персонаж из тех лет. Шрам, криминальное прошлое, суровое благородство, шашлык и уверенность, что героиня не такая, как все. Сейчас это штамп, но начало нулевых было заселено такими мужчинами хотя бы в сериалах. Он условный, зато деятельный. Рядом с Олегом, который в основном красиво существует, это преимущество.
Не могу пройти мимо сцены с теофедрином. Тут во мне просыпается врач. Получилось красиво, но организм ведёт себя куда менее литературно. Передозировка эфедрином и теофиллином — это скорее сердцебиение, дрожь, пот, ажитация и паника. Была бы напуганная девушка с тахикардией и бригада, которой безразличен символизм момента. Молодая проза любит, чтобы страдали красиво. Физиология портит кадр.
С языком всё просто: вы пишете грамотно, но слишком старательно. Тексту мало одной эмоции. Если героине больно, рядом появляются пустота, звёзды, бездна, птица и ещё что-нибудь на случай, если читатель не понял. Одна метафора страхует другую, и сильная сцена по итогу исчезает под собственным оформлением.
А лучшие места устроены иначе. Разбилась банка. В сумке остался осколок. Олег написал: «Прочитал». Всё. Такие детали работают сами.
Повесть я бы не переписывал целиком, а освобождал. Убирать всё, что повторно объясняет уже понятное. Сократить внутренние монологи. Оставить Олегу меньше ресниц и дать пару человеческих недостатков. Не сообщать после каждого поступка героини, что она чувствует: читатель догадается.
И не трогать операторскую больше необходимого. Там сердце истории. Не в великой любви, как ни обидно, а в ночных сменах, нелепых сообщениях и чужих голосах. Там вы точны, смешны и естественны.
Повесть можно оставить как снимок себя двадцатилетней давности: причёска спорная, взгляд серьёзный, зато всё настоящее. А можно разобрать и собрать снова. Материал есть, и хороший. Самая сильная повесть пока спрятана внутри нынешней — примерно как человек в слишком большом пуховике.