Рецензия на роман «Сексоголик»

Автор уже получил семь рецензий. Решила, что восьмая ему тоже не повредит.

Тем более после первых семи обнаружилась занятная вещь: они все разные. Настолько, что временами возникает вопрос, читали ли люди одну книгу.

Кажется, да.

Просто каждая рецензия на самом деле немного меньше рассказывает о «Сексоголике» и немного больше — о человеке, который его прочитал.

Один читатель замечает таблетки. Они становятся отдельной темой, потому что именно таблетки его тревожат и пугают. Другой видит бытовуху и честно спрашивает, зачем ему столько хлеба, кухни, чашек, детских носков и прочей домашней возни. Третий узнаёт конкретного прототипа и половину текста тратит уже на разговор не с Мэйсоном, а с собственной памятью. Кто-то особенно внимательно смотрит на секс. Кто-то — на абьюз. Кто-то — на терапию. Кто-то — на то, какая же всё-таки сволочь главный герой.

И всё это там действительно есть.

Только мне почему-то кажется, что история вообще не об этом.

Даже бытовуха.

Мне очень запомнился хлеб. Не потому, что я хочу знать технологию расстойки теста. Там рядом лежит лезвие. Мэйсон берёт его совершенно спокойно, привычной рукой делает идеальные надрезы, рисует узор на тесте — и продолжает день.

Вроде бы ничего не происходит.

А у меня в этой сцене всё время было неприятное ощущение: человек находится в сантиметре от того, чтобы той же самой спокойной рукой сделать узор уже не на хлебе.

Об этом никто не говорит. Он тоже.

Печёт. Убирает. Возится с ребёнком. Следит за домом. Делает всё, что должен делать нормальный человек, потому что пока выполняется последовательность действий, можно не задавать лишних вопросов.

Вот зачем здесь бытовуха. Она страшнее очередной постельной сцены.

Ещё все почему-то спотыкаются о Шейна. Мол, появился внезапно, роман куда-то повернул, зачем вообще понадобился ещё один распущенный мудак, если одного уже вполне хватало.

А по-моему, Шейн — едва ли не самая втемная часть книги. Потому что он и Мэйсон похожи ровно настолько, чтобы разница между ними стала неприятной.

Шейн изменяет. Врёт. Трахает женщину в машине, потом возвращается к собственной жизни и способен тем же ртом говорить о любви. Он распущенный, наглый, местами отвратительный человек.

И он здоров.

Вот в чём фокус.

Ему не надо спасаться от самого себя. Он делает то, что делает, потому что ему так удобно. Это его выбор, его мораль и его способность прекрасно жить дальше с самим собой.

Мэйсон к финалу тоже не превращается в хорошего мальчика. Слава богу. Было бы совсем пошло.

Он остаётся человеком, который изменял, манипулировал, причинял боль и временами вёл себя как редкая мразь. Только он ещё и почти сдох внутри этой конструкции.

А потом начал из неё вылезать.

Он порвал связи, на которых держался годами. Развёлся. Ушёл из отношений, которые были для него вообще первыми во всём: первая любовь, первый секс, первая семья, первый опыт близости — и заодно первый хорошо усвоенный способ терпеть то, что тебя ломает.

Остался с дочерью. С кошками. С собой, что, кажется, оказалось самым сложным пунктом.

И вот рядом с этим стоит Шейн, которому никаких демонов побеждать не требуется. Он просто мудак.

Мне кажется, это довольно важное различие между болезнью и характером. Объяснение поступка не равно индульгенции, а отсутствие диагноза не делает человека нравственнее.

Но самая странная вещь в «Сексоголике» для меня вообще другая.

Он называется «Сексоголик». Там чудовищное количество секса. Зависимость разобрана физиологически. Можно довольно долго обсуждать компульсию, возбуждение, стыд, абьюз, переносы, созависимость и ещё десяток красивых терминов.

А я прочитала роман про ненужного человека. Точнее — человека, который всем нужен. Только каждый раз зачем-то.

Жене нужен муж определённого устройства. Хороший отец. Красивый, послушный мальчик, встроенный в правильную картинку семьи. Ей нужен Мэйсон, пока он выполняет функцию Мэйсона, которую для него придумали.

Любовнице Крис, он нужен как зеркало. Пока молодой красивый мужчина её хочет, она всё ещё желанна. Заодно им можно ткнуть мужа. Наказать, задеть, разыграть очередной акт собственного брака. Если что-то рушится, козёл отпущения уже предусмотрен.

Матери он нужен как часть её собственной биографии. Как доказательство тяжёлой судьбы. Удобное приложение к рассказу о том, как умной, хорошей женщине не повезло с трудным ребёнком. Можно страдать, спасать, жаловаться, получать сочувствие и каждый раз оставаться центральной фигурой чужой жизни.

Для Штраус он становится особенным человеком, которого именно она способна понять правильнее остальных и именно она должна вытянуть. Это тоже очень соблазнительная роль. Особенно если человек уже женат и формально принадлежит другой жизни: можно спасать, понимать глубже всех и не строить с ним скучные взрослые отношения с нуля.

Норе нужен ручной друг. Внимательные уши. Удобные ответы. Мужчина, которого можно положить рядом с собой, как большого тёплого плюшевого медведя, и пользоваться его присутствием, когда одиноко.

А потом плюшевый медведь внезапно оказывается живым мужчиной.

Со своим телом.

Со своим желанием.

Со своей сексуальностью.

И становится страшно.

Вот это в книге повторяется постоянно: людям нравится какой-нибудь кусок Мэйсона. Его тело. Его внимание. Его зависимость. Его способность заботиться. Его слабость. Его ум. Его готовность слушать. Его роль мужа, любовника, сына, пациента, друга.

Целиком он никому не нужен. И, кажется, именно от этого там хочется выть гораздо сильнее, чем от секса.

Секс в таком прочтении вообще оказывается самым быстрым обезболивающим.

На несколько минут другой человек хочет тебя целиком. Руками, ртом, животом, кожей, запахом. В эту секунду не надо выяснять, зачем именно ты ему нужен. Нужен — и всё.

А потом всё заканчивается.

И снова приходится искать следующий способ почувствовать собственное существование.

Так что мне «Сексоголик» кажется романом об одиночестве, доведённом до физической боли. О человеке, который цепляется за любые связи — плохие, унизительные, зависимые, разрушительные, — потому что альтернатива для него временами выглядит страшнее.

Просто исчезнуть, а он всё-таки остаётся.

Сначала потому, что есть ребёнок.

Потом, возможно, понемногу ещё и потому, что есть он сам.

Это, кстати, не значит, что текст идеальный. Я бы спокойно вырезала процентов пятнадцать-двадцать. Где-то петля зависимости повторяется ещё раз уже после того, как читатель всё понял. Где-то быт можно подтянуть. Где-то сцена слишком долго идёт туда, куда и без неё прекрасно дошли.

Но тут автор большой мальчик, сам разберётся.

Я вообще кто такая, чтобы рассказывать, что хотел сказать Максим Авдеев?

Автор ведь вовсе не я.

А фикус всё равно жалко.

Думаю, через несколько месяцев он завянет.

Хотя, может быть, и нет.

В этой книге уже один довольно безнадёжный организм каким-то образом дотянул до финала.

Так что шансы есть.

Спасибо автору за историю.

И да, восьмая рецензия тоже, разумеется, оказалась не столько о книге, сколько о том, кто её прочитал.

Как неожиданно.