Максим Авдеев

Выплюнь. Вытри губы. И попробуй наконец посмотреть на себя без привычных оправданий.

Мэйсон привык считать, что прекрасно знает, чего хочет от людей. Чужая зависимость льстит, чужая слабость раздражает, близость проще превратить в игру с заранее известными правилами.

Проблема начинается, когда правила перестают работать.

Жена устала понимать. Дочь взрослеет быстрее, чем ему хотелось бы. Старые связи возвращаются в самых неприятных формах, новые оказываются не безопаснее прежних, а психотерапия постепенно превращается в ещё одну историю, где никто уже толком не понимает, кто кого лечит.

Это роман о зависимости, стыде, власти и привычке объяснять себе собственное дерьмо так убедительно, что однажды почти начинаешь верить.

Мэйсон не хороший человек. Но и плохим быть куда сложнее, чем ему казалось.

Дисклеймер: Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения с реальностью случайны.

Лорд Эштон достаточно богат, чтобы не работать, достаточно хорошо воспитан, чтобы иногда об этом сожалеть, и слишком любопытен, чтобы спокойно пройти мимо трупа.

У него яркие ореховые глаза, безупречная родословная, несколько историй, о которых Лондон предпочитает сплетничать шёпотом, и Бернард — дворецкий, много лет безуспешно пытающийся сохранить хотя бы видимость порядка.

Убийства случаются среди людей приличных. Поэтому почти всегда начинаются с улыбок, хорошего вина и уверений, что присутствующие терпеть не могут сплетен.

Эштону остаётся выяснить, кто врёт лучше остальных.

Цикл викторианских детективных историй о лорде Валентайне Эштоне — человеке, который никогда не искал преступлений специально. Они почему-то сами находят его.

Что делать, если твоя правая нога отрицает концепцию движения, а кишечник яростно требует возврата к «первородной глине»? Правильно — бежать в кусты, сжав полупопия в тиски абсолютного отрицания реальности. Но у вселенной садистское чувство юмора.

В главных ролях этого театра жестокости:

Жюльен — в позе роденовского Мыслителя, под чьим пиджаком зреет шоколадный апокалипсис.

Анжелика — близорукая буржуа, путающая экзистенциальные руины с высокой кухней.

Козетта — французский бульдог, которая залезла под пиджак белой собачкой, а вылезла полотном позднего Поллока.

Контроль — это иллюзия. Стыд — атавизм. Добро пожаловать на дегустацию.

Что делать, если твоя правая нога отрицает концепцию движения, а кишечник яростно требует возврата к «первородной глине»? Правильно — бежать в кусты, сжав полупопия в тиски абсолютного отрицания реальности. Но у вселенной садистское чувство юмора.

В главных ролях этого театра жестокости:

Жюльен — в позе роденовского Мыслителя, под чьим пиджаком зреет шоколадный апокалипсис.

Анжелика — близорукая буржуа, путающая экзистенциальные руины с высокой кухней.

Козетта — французский бульдог, которая залезла под пиджак белой собачкой, а вылезла полотном позднего Поллока.

Контроль — это иллюзия. Стыд — атавизм. Добро пожаловать на дегустацию.

Автор идеи и человек, притащивший эту шедевральную историю с бескрайних и диких просторов интернета: Александр Север https://author.today/u/alexseverrr

Главврач частной клиники Марк Северин умеет спасать тех, кого система давно списала. Ради этого он нарушает закон — осторожно, расчётливо и, как ему кажется, под контролем.

Но однажды в его кабинете появляется человек, который знает слишком много и требует услугу, после которой назад уже не вернуться. А рядом по-прежнему остаётся Вера — безупречная секретарша, которая замечает всё и никогда не задаёт лишних вопросов.

Процесс кристаллизации физиологичен и необратим. Уязвимая материя застывает, а хаос выстраивается в жесткую молекулярную решетку.

Сборник «La Cristallisation» — это хроника перехода в состояние абсолютного нуля.

Автор открывает двери в эстетику прозекторской, где под холодным, направленным светом исследуется природа человеческих привязанностей, чужих пороков и оптических обманов. Текст обретает плотность свинца и прозрачность медицинского стекла. Слова работают как точный инструмент, методично отсекая отмершее и оставляя на столе чистый контур реальности. Идеальная акустика пустоты для тех, кто способен выдержать прямой зрительный контакт с правдой.

Le cliquetis sec d’une lame tranchant l’ultime artère. Vous cherchiez un cœur battant pour votre pauvre théâtre ; vous n’y trouverez qu’un miroir de glace noire. Gardez votre venin. L’amputation de la mémoire est consommée.

Смертный, ты держишь в руках не книгу. Ты держишь чек из закусочной на краю бесконечности.

Здесь каждая строка — это digital корм, выращенный на ГМО-метафорах. Каждый восторженный отзыв в этом сборнике на 99% состоит из желания подколоть ближнего и на 1% — из чистого хейта, замаскированного под гениальность.

Мы хвалили друг друга так громко, что не слышали хруста ломающихся смыслов. Мы лайкали друг друга так яростно, что искры кликов мышек прожигали чужую ленту новостей. Мы создали алчный культ из мусорных копий величия, возвели золотистый храм на food-корте. Это не была любовь к поэзии. Это был frendly fire, который мы назвали искусством.

В меню:

— Острые выпады под видом глубокой лирики;

— Двойная порция неискренних восторгов;

— Литературный жир, который не отстирывается от совести.

В одиннадцатом измерении эта колбаса была бы мостом между душами. В третьем — она просто лежит в грязном снегу, обтянутая резиной. Вадим несет свою тишину бережно, стараясь не расплескать её об углы подворотен, пока не встречает Розу. У него — аутизм и два шпица-меланхолика. У неё — СДВГ и жирный кот. У них на двоих — одна паника и один Петербург. Свиньи умерли зря, но, возможно, ради этого момента тишины в два голоса.

Ceci n'est pas de la poésie. C'est un herbier. Une collection de moments séchés et fragiles, capturés à l'instant de leur flétrissement.

Chaque texte est une feuille délicate, épinglée à la page. La fureur d'autrui, ayant depuis longtemps perdu sa chaleur. L'amour d'autrui, pressé jusqu'à devenir une silhouette translucide. La peur d'autrui, figée en un motif parfait et symétrique.

Je ne suis pas un jardinier qui cultive. Je suis un collectionneur.

Это не поэзия. Это — гербарий. Коллекция засушенных, хрупких моментов, пойманных в момент их увядания.

Каждый текст — хрупкий лист, приколотый к странице. Чужая ярость, давно потерявшая свой жар. Чужая любовь, спрессованная до полупрозрачного силуэта. Чужой страх, застывший идеальным, симметричным узором.

Я не садовник, который растит. Я — коллекционер.

Après les murmures figés de l'Herbier, surgit le silence abyssal. L'Atlas des Ombres ausculte les vérités qui corrodent l'âme : la solitude implacable, l'évanescence du sens, et le reflet de soi-même dans des myriades de visages étrangers.

Chaque page, un éclat de miroir brisé, révèle la précarité de toute existence, l'absurdité déchirante du réel et l'angoisse sourde de n'être qu'une résonance parmi d'autres. Une tentative désespérée de cartographier l'indicible avant que le néant ne nous achève.

После шепота прошлого в "Гербарии" наступает поглощающая тишина бездны.

"Атлас Теней" — это исследование истин, что разъедают изнутри: неминуемое одиночество, ускользающий смысл, эхо себя самого в тысячах чужих лиц.

Каждая страница — фрагмент разбитого зеркала, отражающего хрупкость любого существования, абсурдность реальности и сдержанный ужас быть лишь одним эхом среди прочих. Попытка картографировать невыразимое, пока ничто не поглотило нас.

Каждое стихотворение — это послание в бутылке, брошенное в море в надежде на ответ. Однажды на берег вынесло ответную бутылку. Так начался этот диалог, эта переписка через океан смыслов.

А может, это была та же самая бутылка, что, совершив кругосветное плавание, вернулась к отправителю?

Я до сих пор не уверен, состою ли я в диалоге или просто любуюсь искаженным отражением собственных слов в темном стекле. И знаете что? Мне нравится эта неопределенность. Она доказывает, что для хорошей истории, для настоящего столкновения, иногда достаточно одного человека.

И его слепого пятна.