Беспяткин

Этот божий человек уже двадцать лет нёс людям добро и художественную самодеятельность, двадцать лет исправлял грубые души чистым, правильным словом и, возможно, верил в Бога. Но Бог ему не помог, просто не успел помочь.

Я рванул её, словно чугунную батарею со стены, и мы упали на газон неприятным образом. Вся обида Жанны Арнольдовны вылилась на меня, на мой спортивный костюм и футболку. Запахло букетом далёких виноградников и мякотью фейхоа с апельсинами.
— Зря вы так, мужчина, силу применяете, — улыбнулась мне дева и с носа её упала капля прямо мне в глаз.
Я был морально травмирован, душевно унижен и не имел слов для нужной брани.

— Скоро, уже скоро отдадут они мне все активы свои. Увидишь, как всё изменится. А как увидишь, знай — я сильная, у меня без очереди никто не пролезет!

Присмотритесь к своему коту. Как только телевизор включается, так он тут как тут. Иногда и без телевизора застынет ваш питомец посредь комнаты и как бы смотрит в глубину веков. Так вот это идёт незапланированная передача данных без посредства техники. После этого кота (иль кто там у вас) нужно покормить, чтобы ресурс пополнить.

В этот торжественный день я рождался заново. Я рождался, чтобы никогда не умирать и творить добрые дела. Я рождался в муках, они стоили того. Первого сентября последней, десятой ступени.

Кто кого рвал за лацканы и толстовки, кто кому говорил слова богопротивные и унизительные, я не помню. Только в колонках орал Лепс, а по столу катались рюмки и солёные орешки.
— То-о-лько… рюмка водки на столе-е-е! — разносилось по дому злое проклятие российской эстрады.

Здесь не употребляли кокаин, не пели светлыми голосами и не ругались на правительство. Здесь все смотрели на меня с одной единственной целью — перерезать мне горло, когда я усну на поддоне, застеленном историческими, полосатыми матрасами, как в холерном бараке.

Пили мы не по-мещански, как у Островского, и не классово, как у Маяковского. Мы бухали ментально. Пёс его знает, что это за слово, но бухали мы именно ментально и никак иначе.

Мир вернулся. И Ева вдруг решительно сказала:
— Садись вот на этот стул. Ну, садись же! Руки на эту подставку положи. Кружку не убирай, держи просто… Я портреты не рисую, но к чёрту всё… Смотри сюда вот! Да, сюда…

Вожатые прогоняют нас в лагерь, а по песку мчится медсестра в расстегнутом халате, белом, как зима. Чуть поодаль стоит «санитарка» с алым крестом и кукушка смолкла в ветках сосен, словно устала от чьей-то жизни.

Но спустя секунду я вспомнил, что «быть настоящим мужчиной» — это не слоган для 23-го февраля и не тема для разных там конкурсов. Это простая такая омерзительная смелость — признать себя ничтожеством и заявить об этом всему миру. И я сделал это. Я открыл калитку. Собаки притихли на куче мусора. Бабка смотрела на меня, словно ведьма из «Вия». Это было реально страшно.

Наконец, отец Андрей поймал жирного окуня. Рыба была прекрасна и по-новогоднему разевала рот. За неё мы выпили стоя и, окружив святого отца лунками, уселись на ящики.

Она была секретарём комсомола. А я? А я был троечником, играл на гитаре и пел про «Клён шумит...». Не знаю что она во мне нашла. Что они вообще во мне находят эти умные воспитанные девчонки? Ведь вся моя романтика в пыльных подворотнях да в старом логу осталась. Да что я говорю, вы же знаете как оно всё…

И где-то возле неведомого водоёма мы сделали это. Она ухватилась за какой-то сломанный ствол березы, я задрал подол шуршащего платья и, как говорили древние римляне, «вошел в неё». Наши движения были безупречны, как с точки зрения механики, так и с художественной. То, что сейчас принимают за секс, называется шоу-бизнес. Все эти журнальные позы напоминают рекламу стирального порошка. Они как бы и красивы по форме, но ложны по содержанию, как и весь тот «отфотошопленный» товар. А вот у нас было не красиво, но честно и фантастически эротично. Я чувствовал себя царём природы, а она — царицей. Мы были одной неразделимой частью Вселенной.

И вот я иду к той, которая прошлый раз сказала мне: «Ты, Беспяткин, человек добрый, но руку убери, а то батюшка смотрит…». И да, поп смотрел на нас глазами Иеговы. Красным немигающим оком жёг он наши души. Вот вам и вся религия на блюде, граждане.

Уже давно проехали Гатчину. Я таки спел ещё пару песен, а потом пересел на её диван. Мы обнялись безгрешно, как ангелы. Чур не ржать там на задних рядах! Разве ж вы поймёте всю эту сказочную ночь без вермута? Ни хуя вы не поймёте. Так что молчите и наблюдайте, как я нежно кусаю мочку её уха, а она, откинув голову, чуть приоткрыла губы.

Это как в какой-то компьютерной игре. Я бегал с большим пакетом и валил туда бутылки, конфеты, фрукты, окурки и скорлупки фисташек. Славка проводил курс молодого бойца. Проститутки одевались стремглав и ненадёжно. В таком наряде они могли щеголять только в пустом подъезде, держа в руках нижнее бельё и зажигалки.

Мир другой - мир полон всякого нужного и не нужного. Но всегда лучше идти на свет, даже если тот разденет тебя наглым образом перед зрителями и скажет: «Вот она, брошенная и пропащая душа, кидайте в неё камни...».

Вот в этом вся соль и смыслы жизней — не сразу и не плавно. А дальше уже все движения и начнутся и спать некогда будет, ни на остановках, ни в садовых домиках. Драконы расправят крылья и возьмут своих самок по праву и без прав. Только любовь качаться не любит и брать не умеет. Только давать.

И поэтому я решил вернуться на дачу. Там из машин басы не бухают и в речке баклажки не плавают. Там есть холодильник со жратвой и пиво на утро. А ещё в берёзовых ветвях поёт пеночка и возле мостков квакают жабы.