Заходил
МаксВ, спасибо! «С аппетитом прочитал» — для рецензии на гастрономическую книгу это лучший комплимент, потому что значит, что текст сам оказался съедобным. Я очень старался, чтобы рецензия не была сухой аналитикой, а передала хоть немного того жара, вкуса и жизни, которые есть в книге Рышкова. Рад, что это удалось. И отдельное спасибо за смайлик — он греет не хуже тарелки хорошего бирьяни.
Макс, спасибо за лайк! Коротко, но ёмко. Значит, тема отозвалась — а это уже немало. Если захочется когда-нибудь развернуть «палец вверх» в пару предложений — буду рад услышать, что именно зацепило. Но и просто так — тоже приятно. Обратная связь в любом виде греет авторское сердце.
Евсей, спасибо большое! «С новинкой» — звучит почти как «с новосельем», и ощущение похожее: книга наконец-то живёт своей жизнью, а не пылится в папке «Черновики». Рад, что вы оценили труд — в книге действительно много часов работы, размышлений, тестов, ошибок и переписываний. Но если она поможет хотя бы одному автору перестать бояться продвижения и начать действовать — значит, всё было не зря.
Заходите ещё, рассказывайте, как у вас самих идёт с книгами. Всегда интересно.
Борис, спасибо за честный и подробный комментарий. Вы затронули сразу несколько сложных тем, и я хочу ответить на них по-отдельности.
Про «покупают того, кто сделал имя». Да, это правда — с одним важным «но». Имя не падает с неба. Имя делается публикациями, выступлениями, текстами, общением с читателями. И да — продвижением. Стивен Кинг не родился Стивеном Кингом. Он был учителем, который писал в стиральной комнате и получал отказы. Но он продолжал. И продвигал себя — через агентов, издательства, интервью. Просто тогда не было TikTok. Имя — это не стартовая точка, это финишная черта долгого забега. Никто не просыпается знаменитым.
Про «фанаты затопчут, если что-то не так». Это риск любого публичного действия. Но он меньше, чем кажется. Писатель с тремя читателями боится критики так же, как писатель с тремя тысячами. Разница только в масштабе. Я выбрал для себя правило: лучше меня будут критиковать тысячи, чем хвалить — трое. Потому что в первом случае меня хотя бы читают.
Про «написано уже очень много, всё доступно». Это самый опасный миф, который я знаю. Да, написано много. Но написано ли вами? Нет. Ваш голос, ваш опыт, ваша интонация — уникальны. Не бывает «слишком много книг». Бывает слишком много плохих книг. Хорошая всегда найдёт своего читателя. Вопрос в том, готовы ли вы помочь ей это сделать.
Про «для меня это хобби, не работа». Это абсолютно нормально и честно. И если вы пишете для себя и трёх друзей — прекрасно, никакого продвижения не нужно. Моя книга и мой пост — для тех, для кого писательство перестало быть только хобби, но страх остался. Вы к ним не относитесь — и это хорошо. Значит, вы спокойны и счастливы в своей нише. Я желаю вам именно этого.
И последнее. «Решил идти вперёд — не думай, а иди» — это золотые слова. И спасибо за попутного ветра. Я уже иду. Оглянусь через год — расскажу, что получилось.
С уважением и признательностью за разговор,
Кай Северов
Иван, это очень сильный текст. Вы взяли солянку — блюдо, которое легко было бы описать просто как "сытный суп", — и превратили её в маленький русский эпос о выживании, памяти и упрямом тепле. Здесь отлично работает ваш главный дар: еда у вас никогда не бывает просто едой, она сразу становится характером, городом, климатом и способом думать о жизни. Особенно хорош образ солянки как блюда, которое не "утешает", а буквально собирает человека обратно по кускам. Текст плотный, живой, с отличной интонацией и очень точными наблюдениями. И да — после него немедленно хочется солянки, а это уже признак настоящей гастрономической прозы.
Пользователь удалил свой комментарий.
Спасибо, буду стараться.
Понял вас, спасибо за пояснение. Тогда по второму пункту я, пожалуй, соглашусь: реплика про газету действительно выглядит не как дыра, а как естественная попытка героев быстро сориентироваться, пока они ещё не поняли, насколько глубоко провалились в прошлое.
По первому пункту у меня, скорее, была претензия не к самому замыслу, а к тому, как это читается в тексте. Сейчас, после вашего объяснения, логика понятна: Снейп идёт за Гарри на риск, вмешивается в обряд, из-за этого "сбиваются настройки", и их отбрасывает не туда. Но при чтении мне это место показалось более жёстко сформулированным, поэтому сцена воспринималась как нарушение правил мира.
То есть саму внутреннюю логику я теперь вижу. Мне, видимо, не хватило буквально одного-двух дополнительных акцентов в самом тексте, чтобы это считывалось именно так, как вы задумали.
Понимаю, что вам была важна именно детская прямота этой сцены. Для меня вопрос не в том, что она наивная, а в том, что она слишком явно проговаривает то, что в остальном образе Снейпа обычно сильнее работает через недосказанность и позднее знание.
1 Картинка очень "в тему" для названия "По ту сторону портала" - сразу считываются:
портал/переход (светящийся круг + арка как "врата");
мрачная неизвестность (туман, холодная палитра, лес);
выживание/опасность (экипировка, оружие, стойка персонажа);
интрига (безликий капюшон - "кто он?" и "что там внутри?").
И ещё приятный момент: сочетание бирюзово-холодного фона и оранжево-тёплого света от топора делает сильный контраст - это хорошо работает именно как обложка, особенно в маленьком превью.
Что стоит проверить, чтобы обложка не "обещала не то"
Эта иллюстрация обещает читателю экшен/сталкер-вайб/постапок или тёмное фэнтези с боёвкой.
Если у тебя книга больше про психологию, исследование, "тихую" фантастику, или герой не такой "боевой", картинка может чуть увести ожидания.
Как бы я "докрутил" именно под обложку
Место под название. Сейчас верх арки очень яркий - текст может теряться. Решение: лёгкое затемнение/градиент сверху или чуть приглушить свечение в зоне, где будет "ПО ТУ СТОРОНУ ПОРТАЛА".
Типографика:
Вариант А: название внутри арки сверху (центр), крупно.
Вариант Б: название по дуге арки (стильно, но нужно аккуратно, чтобы читалось).
Автор - внизу, компактно, чтобы не спорил с фигурой.
Подсказка "что там". Можно добавить едва заметный силуэт/контур по ту сторону портала (руины, иной лес, странный свет) - это даст обещание "другого мира", не только "воин с топором".
Спасибо, что продолжили разговор - ценю, когда человек не просто "бросил фразу", а готов отстаивать свою позицию.
Разберу по пунктам.
"Оценивать должен только читатель."
В любом смысле "финального суда" - да, книга в итоге живёт или не живёт только в руках читателей. Не автор, не преподаватель, не критик решают, будет ли её кто-то дочитывать и советовать.
Но если оценивать может только читатель, автор превращается в заложника молчаливого большинства:
90% читают молча (вы справедливо об этом пишете), ещё пара человек что-то скажет - и всё.
Поэтому в лекции я говорю не о том, чтобы заменить читателя чьим-то чужим мнением, а о другом:
у автора должны быть собственные критерии качества (структура, ясность, логика),
плюс - точечная профессиональная оценка (редактор, бета-читатели),
чтобы не зависеть только от того, напишет ли кто-то комментарий или промолчит.
"90 % читают молча. Остальные - тролли или те, кто хотят высказать своё мнение, правы они или нет, без разницы."
С молчаливым большинством - согласен, так и есть.
Но совсем "без разницы" тоже не выходит:
среди этих "остальных" есть и тролли, и люди, которые формулируют то, что чувствуют многие, но молчат;
из их отзывов (даже спорных) можно вытащить очень ценные сигналы: что провисает, что сильное, где вы случайно попали в живое.
Каждый автор выберет то, что ему ближе.
Ваш голос - это голос "жёсткого режима", и он тоже важен в общей картине, так что спасибо, что его озвучили.
Сергей, прочитал ваши заметки и понял главное: Америке просто повезло, что вы не захотели там остаться 
Попробую ответить по пунктам.
1. +39 и влажность 100%
Тут я с вами солидарен: это не климат, а бесплатная сауна.
Но, с другой стороны, именно для этого там в каждом помещении кондиционер такой мощности, что через 5 минут начинаешь скучать по +39 и влажности... чисто из чувства справедливости.
2. Тележка за 5 долларов
Американская мечта: заплатить за всё, даже за то, что в Шереметьево бесплатно.
Возможно, это хитрый социальный эксперимент:
- Хочешь сэкономить - тащи чемоданы сам.
- Не хочешь - плати за спортзал в виде тележки.
3. "Суп" в виде острого красного пюре
Для русского человека "суп" - это когда ложка стоит.
То, что вы описываете, - это, по американским меркам, уже смелый кулинарный эксперимент. Настоящий местный суп - это кипяток + кубик.
А борщ, щи и солянка - это, видимо, из параллельной вселенной. Если там сказать "борщ", люди решат, что это новый бренд энергетика.
4. How are you?
Это не вопрос, это звуковой эквивалент "пинг" в сети.
Вы им: "Fine, thanks",
они вам: "Great",
и все счастливы, что ритуал выполнен, а в душу лезть не надо.
5. Все едут по ограничению скорости
Вот тут, конечно, культурный шок.
У нас знак "60" часто означает "если очень надо - 90".
А у них - "60" означает "ну... 60".
Никакого творчества, никакого простора для души.
6. Пустынный пригород, который внезапно оживает на бейсболе
Это просто особый вид американской магии. Днём все прячутся по домам, офисам и кондиционерам.
Но стоит показать мячик по ТВ - и 40 тысяч человек внезапно материализуются на стадионе. У нас примерно так же, только вместо стадиона - ИКЕА и распродажа.
7. Болельщики, которые не дерутся
Да, тяжёлое зрелище.
Рядом сидит человек в майке другого клуба, и... они просто болеют вместе.
Без файеров, без файтинга, без философских обсуждений судьи как явления.
Совершенно непонятно, как в таких условиях воспитывается характер.
8. Везде спорт по телевизору
У нас включишь телевизор - политика.
У них включишь телевизор - спорт.
С их точки зрения странно как раз то, что мы после новостей ещё вообще живём, а не запиваем всё это чем-нибудь покрепче.
9. Туалеты с водой до половины
Это они так выражают веру в изобилие.
У нас - "смыть и не вспоминать".
У них - "пусть вода будет с тобой".
10. Ковбой и bluegrass
Представляю его лицо, когда вы сказали "классику".
Для него это как если бы вы признались, что едите борщ без сметаны.
11. Пилот-кролик счастья
Это отличный образ.
Американская цивилизация в одном кадре:
счастливый блондин с ослепительной улыбкой, который вообще не парится, что он пилот и, возможно, должен быть в кабине.
А если серьёзно, вы сами в конце всё сказали:
из одних и тех же мелочей один делает вывод "рай", другой - "не моё".
Америке, может, и всё равно, хотите вы там жить или нет.
А вот нам в России повезло: человек, который видит в пилоте "счастливого кролика", точно тут нужнее - у нас по таким людям культура держится 
Спасибо за откровенность — от таких комментариев, кстати, разговор становится живее, чем от дежурного «всё супер» 
«Мантра для неудачников»,
«включаешь дурь на максималку и пишешь, пока голова не заболит».
Для кого-то это правда рабочий режим. Есть люди, которые держатся на чистом адреналине, презирают страх «меня посчитают тупым» и вывозят текстом на чистой силе воли. Вы, судя по комментарию, как раз из этой породы — и это ок.
Но 16-я лекция про другое.
Она не для тех, кто и так может «врубить дурь и поехали», а для тех, кто:
уже ломал себя через колено и выгорал,
уже имеет на диске десяток брошенных файлов,
уже знает, каково — после такого рывка месяц вообще не подходить к тексту.
Признать: «я боюсь, что меня сочтут тупым» — это не мантра для неудачников, а честная диагностика.
Профессионал отличается как раз тем, что видит свои страхи и ограничения, а не делает вид, что их нет.
Ваш подход — «давить газ до упора» — работает на коротких дистанциях и для определённого типа психики.
Курс же устроен так, чтобы человек мог писать и продвигать книгу годами, а не только в одном героическом запое.
Поэтому давайте так:
тем, кому хватает «врубить дурь» — реально не нужна лекция №16, можно спокойно её пролистать;
тем, кто устал жить на этом режиме и хочет писать не только на злости и боли, может пригодиться другая модель: с учетом страха, ресурса и долгой дистанции.
Вы описали один полюс. Я в лекции описываю другой.
А каждый автор всё равно выберет свой способ — кому под адреналином, кому по схемам, кому в смешанном варианте.
Согласен с вами: просто повторять мантру «я учусь» и ежедневно плодить одни и те же ошибки — это не обучение, а бег по кругу.
И вы очень точно формулируете ключевую мысль:
учёба — это когда я могу сказать, что именно нового понял за день/неделю
и как конкретно это изменило мой текст.
Собственно, это и есть отличие практики от осознанной практики.
1. Практика ≠ рост, если нет трёх вещей
Если свести к простой формуле, рост даёт не «Х минут письма в день», а цикл:
знание → проба → разбор → корректировка
То, о чём вы говорите:
Источник знания
Откуда я беру новое:
лекции, книги о ремесле,
разбор сильных текстов,
обратная связь редактора/бета-читателей,
собственный анализ удачных/провальных кусков.
Осмысленное действие
Я не просто «пишу что-нибудь»,
а пробую применить конкретный приём:
иначе строю сцену,
по-другому веду диалог,
сознательно убираю пояснения и проверяю, стало ли понятнее.
Разбор результата
Я смотрю на текст и задаю вопросы:
что сработало так, как задумывал;
где стало хуже/вязко;
что я оставлю, а что в следующий раз сделаю иначе.
Без этих трёх элементов ежедневные «15 минут письма» действительно превращаются
в закрепление текущего уровня — с теми же ошибками, о которых вы пишете.
2. Задача курса как раз про это
Моя задача как преподавателя — не сказать:
«Пишите побольше — и однажды станете мастером».
А помочь выстроить осознанный режим:
показать «каркас» знаний (структура, сцены, герои, язык),
дать конкретные упражнения, привязанные к этим знаниям,
научить себя спрашивать:
«Что нового я сегодня попробовал в тексте?
Что из лекции я реально встроил в этот эпизод?»
В 16-й лекции мы как раз и говорим о том,что продвижение не должно «съедать» всё время —
но и письмо ради галочки («лишь бы минутки набежать») тоже не делает автора сильнее.
3. С чем я полностью согласен
Да, источник обучения нужен: иначе автор ходит по своим же граблям.
Да, просто писать «чтобы была привычка» — мало, если никогда не оглядываться и не разбирать свои тексты.
Да, взрослый автор должен уметь ответить себе:
«Чему именно я научился за эту неделю — в ремесле, а не просто в терпению?»
Спасибо, что так прямо это проговорили. Эту мысль я, с вашего позволения, буду дальше подчёркивать на курсе:
"Я учусь" — это не оправдание слабого текста. Это готовность честно видеть свои слабости, искать знания
и сознательно их применять в каждом новом фрагменте.
Да, вот это как раз тот случай, когда "латентные признаки" считываются очень точно
Когда вы написали про "Бобы на обочине", я поймал себя на том, что сознательно их не вспоминал, но на уровне глубинной рифмы — да, это один и тот же авторский нерв. Там органика ещё выступает как тихий, почти бытовой протест против чуждой, настойчиво навязываемой «цивилизации» (и в смысле техники, и в смысле социального давления). Здесь, в "Жестоких всходах", рост уже не камерный, а тотальный: Глина сама становится цивилизацией, пожирающей город, и единственная альтернатива ей — другие семена, другое корневище.
Очень соблазнительно считать эти тексты разными фазами одного движения:
в "Бобах…" рост — как возможность сопротивления,
в "Жестоких…" — как способ захвата, колонизации, переформатирования живого под чужую волю.
И везде у вас земля/почва — не фон, а активный игрок: то союзник, то хищник, то последний судья. Железо и кирпич, наоборот, каждый раз оказываются либо инструментами контроля, либо тем, что органика постепенно прорастает и берёт себе.
Если это и "узнаваемая часть смыслового посыла", то как раз в хорошем смысле: не самоповтор, а авторская тема, которая то проступает бобами у обочины, то жестокими всходами в теле города. И читать это "сквозное" движение между текстами на самом деле страшно интересно — ощущение, что ты смотришь не одну историю, а развернутый во времени разговор автора с самим собой и с миром.
Не строго — зависит от того, сколько курда и как вы его наносите.
Если это тонкий слой (как глазурь/пропитка) и кекс будет съеден за 24 часа, можно оставить при комнатной температуре в контейнере/под плёнкой, особенно если дома не жарко.
Если курда заметно (второй слой "глянцем" получается ощутимым), или хранить дольше суток, или в помещении тепло — лучше в холодильник.
Практически: я бы при варианте "два слоя" всё-таки рекомендовал холодильник, а перед подачей достать на 20–30 минут, чтобы вкус и текстура раскрылись.
Вот это как раз тот случай, когда «потом» — только в плюс
Самые интересные отклики обычно как раз и появляются не по горячим следам, а после того, как текст немного отлежался в голове. Совсем не обязательно торопиться: прочитаете, «переживёте» — если захочется сказать своё слово, я только рад буду.
Рад, что рецензия пригодилась
«Жестокие всходы» вещь нелёгкая по настроению, но очень крепко сделанная. Если доберётесь — будет интересно узнать потом, как она вам зашла и какие места зацепили сильнее всего.
Елена, благодарю за откровенность — и позволю себе ответить так же прямо.
«Похоже на инструкцию… примеры вязкие… далеко от коммерческого написания книги».
Во-первых, да, это осознанно сделанный учебник, а не мотивационный пост «поверь в себя и напиши бестселлер». Основа курса — именно структурное ремесло: как строится сюжет, сцены, конфликт, герой, как текст не разваливается на уровне фразы. Поэтому он действительно местами похож на инструкцию — это инструмент, а не вдохновляющий плакат.
Во-вторых, про «вязкие примеры». Тут мы, видимо, расходимся во вкусах. Я сознательно беру не рекламные слоганы на три слова, а развернутые примеры, где виден ход мысли: было → стало, почему так, а не иначе. Если хочется формата «три волшебных приёма для бестселлера», этот курс действительно не попадёт в ожидания — и это нормально.
Наконец, про «далеко от коммерческого написания». Здесь важно определиться в терминах. Если под «коммерческим» понимать конвейерную штамповку текстов под запрос «лишь бы продавалось» — да, это не про меня и не про этот материал.
Я исхожу из другого: книга начинает нормально продаваться только тогда, когда у неё есть идея, внятный язык и минимальная техническая грамотность автора. Именно это и разбирается в лекциях. Упаковка, тренды и «коммерческие ходы» поверх пустого текста долго не живут.
Вы имеете полное право считать такой подход «слишком учебниковым» и пойти своим путём (никто не запрещает). Но и я как автор лекций оставляю за собой право делать курс не про быстрый рынок, а про устойчивое, профессиональное писательство — для тех, кто хочет строить длинную авторскую историю, а не гнаться за разовым всплеском.
Спасибо за отклик.
Я как раз и делаю курс для тех, кому «что вижу — то пишу» уже не хватает:
когда хочется не просто писать «по наитию», а понимать структуру, работать с идеей, героем, конфликтом, продвижением книги.
Поэтому текст местами кажется сложным — он рассчитан на людей, которые готовы не только писать, но и осознанно учиться ремеслу. Это нормально, что такой формат подходит не всем, и ваш путь «пишу- что вижу» тоже имеет право на существование.
В любом случае спасибо, что поделились впечатлением: такие комментарии помогают лучше понимать, какому читателю этот курс действительно нужен, а кому комфортнее идти своим, более свободным путём.
https://author.today/work/524701 уже написана
Пишу книгу.
Если коротко: перед нами не «развлекательный мистический рассказ про страшное зеркало», а довольно точная, злая и в чём-то даже нежная притча о том, что происходит, когда человеку дают возможность по-настоящему увидеть себя — и взять за это ответственность, или сломаться, или спрятаться за чужими деньгами.
1. Что это за история и как она устроена
Алла Мар выстраивает рассказ в три ступени:
Антиквар и зеркало.
Старик-антиквар Вениамин Александрович смотрит в принесённое соседкой Зеленицкой зеркало и видит не своё отражение, а собственное детство: коммуналку, пьяную бабку, исчезнувшую мать и мёртвого кота в коробке. Не метафорически — прямо видит, до физической тошноты.
Марина и бывший.
Марина, реставратор книг, забирает зеркало к себе — как шанс немного подзаработать. Сначала ничего не происходит, пока к ней не приходят религиозные агитаторы: они видят в зеркале что-то такое, что один бледнеет до зеленцы и начинает скулить, а второй плачет и окаменевает от ужаса. Для Марины зеркало всё ещё пусто.
Дальше она устраивает эксперимент на бывшем — самовлюблённом Жене, который изменил ей с подругой, жил за счёт матери и бил женщин. Она разыгрывает страстное возвращение, ставит его напротив зеркала — и смотрит, как человек буквально разлагается от видения собственной жизни.
«Тёмная Луна»: бизнес на совести.
После того как Женя превращается в тихого «блаженного», молящегося за всех даже на паперти, Марина делает следующий логичный шаг: берёт кредит, оборудует отдельную комнату, завешивает окно, ставит зеркало и открывает агентство «Тёмная Луна». Ей начинают приводить мужей-тиранов, токсичных жён, родителей, соседей, партнёров — тех, с кем «невозможно жить». Она даёт им посмотреть в зеркало. Кто-то ломается и гибнет, кто-то меняется и идёт в санитары, волонтёры, няни — отрабатывать свои грехи.
Финальный штрих: Марина богатеет и хорошеет, покупает квартиру той самой Зеленицкой, заводит чёрного кота, время от времени в кого-то влюбляется (обычно неудачно) и каждый месяц носит пироги Вениамину Александровичу — единственному человеку, который увидел в зеркале то, что делает из него страшный предмет.
Получается довольно цельная конструкция: от личной боли — к частной мести — к полупрофессиональному «служению» с очень сомнительной этикой.
2. Темы и смыслы: зеркало, месть и рынок боли Зеркало, которое не судит, но ломает
Зеркало в рассказе нейтрально по аннотации — «оно не судит, оно лишь показывает», — но в самой ткани текста это нейтральность с ядом. Оно: выдёргивает из памяти самый травматичный эпизод (мёртвый кот у антиквара, помойный след от коробки на детских пальцах);
показывает миссионерам что-то настолько страшное, что один белеет и скуля падает духом, второй плачет, не в силах отвести взгляд;
ломает Женю, вытаскивая весь его скопившийся паразитизм и насилие к матери и женщинам. После визита он превращается в блаженного, который молится за всех, никого не бьёт и не водит девчонок.
Зеркало ничего не объясняет, не «читает морали». Но факт: посмотревшие либо разрушаются (спиваются, уходят на улицу, умирают), либо радикально меняют жизнь, уходят в тяжёлый, низкооплачиваемый, но полезный труд — санитары, нянечки, волонтёры.
Тонкий момент: сама Марина не видит в нём ничего — для неё оно «просто отражает», весь ужас достаётся другим. Это важный этический перекос, который делает её не только жертвой или посредником, но и обладательницей одностороннего оружия.
Месть, которая превращается в сервис
Первый эксперимент — с Женей — абсолютно личный, почти сладострастно жестокий. Марина откровенно наслаждается:
тщательно выстраивает сцену соблазнения, зная, что он обязательно посмотрит в зеркало и что его нарциссизм — ещё одна мишень;
шепчет зеркалу «всё ему покажи, всё», гладит раму, прижимается к стеклу щекой, ловит вибрацию — как сообщницу;
потом с некоторым удовлетворением наблюдает уже по телефону, как мать рассказывает о «святом» сыне, который впервые никого не ударил и стоит на паперти, молясь за всех, включая кошку.
Дальше это частное наслаждение перерастает в структуру: Марина организует агентство, ремонтирует комнату под квази-ритуальное пространство, покупает посуду, сухоцветы, завешивает окно шторой, придумывает «легенду» — «Агентство "Тёмная Луна"».
Сюда потоком идут те, кто устал терпеть чужой токсичный контроль, побои, абьюз. И здесь рассказ делает важный оборот:
Алла Мар прямо проговаривает, что люди готовы платить большие деньги прежде всего за право мучить ближнего, смотреть, как он плачет кровавыми слезами у зеркала, а не за возможность дать ему шанс на исцеление.
Марина это видит — и всё равно берёт деньги. И это уже не просто история про «отмщённую женщину», а довольно жёсткое высказывание о рынке психопомощи, эзотерики, коучинга: под вывеской «помогаем жертвам» часто торгуют юридически разрешённой пыткой ближних.
Этика Марины: ведьма, терапевт, посредник?
Марина не однозначно демонизирована. У неё есть несколько важных «предохранителей»:
она не пускает к зеркалу тех, кого считает действительной жертвой;
иногда оставляет с зеркалом самого заказчика — и тогда вскрывается, что «тиран» на самом деле жертва, а «жертва» — основная фигура насилия;
она дружит с антикваром, регулярно приходит к нему с пирогами, разговаривает о клиентах, о книгах — в этой линии чувствуется человеческое тепло, не бизнес.
Но при этом:
зеркало объективно калечит часть людей;
Марина экономически выигрывает от того, что поток несчастий и взаимной ненависти не иссякает;
она избегает прямой конфронтации с собственной тенью: сама в зеркало так и не заглядывает (или автор об этом молчит, что по сути то же самое).
В результате она оказывается фигурой пограничной: не демоном и не ангелом, а аккуратной ведьмой в эпоху позднего капитализма, продающей людям возможность столкнуться с собственной правдой — и не отвечать за последствия.
Рассказ этим честен: он не делает из Марины ни героиню-мстительницу, ни злодейку. Он просто фиксирует: вот механизм, вот персонаж, вот как они вместе работают.
3. Как это написано: структура, язык, приёмы
Композиция
Композиционно рассказ достаточно крепкий:
завязка в антикварной лавке — быстрый вход, сразу демонстрация силы артефакта и штрих к биографии старика;
передача зеркала Марине и первые «пробные выстрелы» (миссионеры, Женя);
расширение масштаба через агентство «Тёмная Луна» и монтаж судеб;
спокойный, человеческий эпилог с пирогами у Вениамина Александровича и чёрным котом.
Единственный момент, который, на мой вкус, немного просаживает силу — финальный блок с агентством частично рассказан реферативно: «приходили такие-то; одни делали то-то, другие — это», без вывода хотя бы одной сцены до конкретного эпизода, как это сделано с Женей. Там, где нам дают общий обзор, эмоциональное включение падает — мы уже не чувствуем, а соглашаемся с авторским тезисом.
При этом сама идея «монтажа» — мощная, и одну-две истории я бы с удовольствием увидел развернутыми хотя бы на абзац-два.
Язык и интонация
Алла Мар остаётся верной себе:
Речь плотная, разговорная, но точная.
Антиквар «горько смеётся», бывший «квакнул» — эти глаголы работают как мгновенная характеристика.
Юмор чёрный, но сдержанный.
Сцена с миссионерами, которые явно «о Господе говорить не готовы», и Женя, уверенный, что женщины его «не заслуживают», потому что он читает Фромма и смотрит Тарковского, — это смешно, но не фарс.
Символика встроена, а не навешана сверху.
Чёрный кот, который любит оливки и спит у зеркала; квартира Зеленицкой, переходящая к Марине; пироги как ритуал благодарности — это не крупными буквами «символ», а скорее тихие фоновые мотивы, связывающие начало и конец.
В отличие от некоторых других текстов, здесь почти нет переизбытка метафор или авторской болтливости: язык функционален, но местами очень точен и язвителен.
4. Контекст: место рассказа в корпусе Аллы Мар
Если сопоставлять с другими её вещами:
в «Наташе и усах» роль зеркала играет псевдо-психологиня и её помада — инструменты, которые доводят женщину до предела;
в «Молчании» таким устройством становится сам молчащий больной, в которого вкладывают свою боль и надежды;
Здесь же автор делает ход максимально прямым: она даёт героине буквально магическое зеркало, показывающее правду о тебе. Но при этом оставляет открытым главный вопрос: помогает ли это людям меняться, или просто удобно перераспределяет боль и разрушение по рынку.
Жанрово рассказ — чистый городской мистический реализм: никакой космогонии, никаких демонов по имени, только зеркало с непонятной природой и вполне современная героиня, которая превращает мистический опыт в сервис.
5. Итог: сильные стороны, слабые места, стоит ли читать
Если говорить честно и без реверансов:
Сильные стороны:
очень удачный центральный образ зеркала, которое «ничего не делает», кроме как показывает правду;
яркие, запоминающиеся сцены (антиквар с котом, миссионеры у двери, Женя на диване, телефонный разговор с его матерью);
чётко сформулированный, но не навязанный тезис о том, что люди готовы платить за возможность мучить ближнего под благовидным предлогом;
этическая неоднозначность Марины — это не «добрая ведьма» и не «злая сука», а человек, который нашёл способ совместить личную месть, заработок и, местами, реальную помощь.
Слабые / спорные моменты:
финальная часть с агентством местами превращается в конспективное эссе, а не в художественное действие: хочется хотя бы одной-двух «живых» сцен вместо общего обзора;
предыстория самого зеркала (Зеленицкая, антиквар, «ведьма старой школы») наметана, но почти не развёрнута — это может восприниматься и как плюс (мистическая недоговорённость), и как упущенный шанс;
Марина оставляет без ответа вопрос: когда она сама готова прийти «на себя посмотреть»? Текст обходит прямую конфронтацию героини с зеркалом, а это потенциально один из самых интересных узлов.
Вердикт:
Рассказ точно стоит читать. Это крепкая, цельная вещь, которая хорошо работает и как сюжет (интересный ход с зеркалом и «агентством»), и как морально-психологическая притча о границах ответственности, мести и помощи. Это не тот текст, который переворачивает представление о литературе, но это точно не конвейерная жанровая штука: он оставляет после себя неприятное, но продуктивное послевкусие и желание задать себе пару очень конкретных вопросов. Например: а если бы подобное зеркало оказалось в моей квартире — я бы рискнул в него посмотреть или предпочёл остаться при своих удобных иллюзиях?
Алла, я сейчас сижу и думаю, что, кажется, впервые в жизни хочется просто поставить под вашим текстом одно большое:
«Это слишком щедро, но до какой степени приятно»
Спасибо вам — не только за эти слова, но и за то, что вообще нашли время и внутренний ресурс так внимательно посмотреть в сторону того, кто обычно остаётся «за кадром» текста.
Вы очень точно сказали про диалог на уровне смыслов. Ровно за это я и держусь в этих наших переписках и рецензиях: за редкую возможность поговорить о литературе не как о «контенте», а как о способе думать и чувствовать. Ваши истории всегда дают тот самый материал, который хочется не «оценивать», а именно разбирать — аккуратно, с уважением, словно действительно интересный кейс, в котором на кону не абстрактные «приёмы», а живые люди из плоти, нервов и ошибок.
И если то, что я пишу, помогает вам увидеть в собственных текстах новые грани, — значит, мы делаем что-то очень правильное: вы — как автор, я — как читатель, который просто чуть дольше и упрямее смотрит внутрь.
Я тоже вами восхищаюсь — за смелость идти в психологически сложные зоны, не прятаться за жанровыми ширмами и при этом оставаться живым, человеческим автором, а не «машиной сюжетов».
Пусть в новом году у вас будет достаточно времени, сил и наглости писать именно те истории, которые вам по-настоящему важны.
А я, со своей стороны, обещаю и дальше приходить к вашим текстам не с линейкой и красной ручкой, а с интересом и уважением.
С наступающими — и да будут у нас у обоих хорошие, упрямые, «несговорчивые» тексты в новом году 
С Уважением, Кай Северов
Рецензия на рассказ "Наташа и усы"
Что, если типичный женский «комплекс» — не про лишний килограмм и не про пушок над губой, а про право женщины вообще существовать вне чужих взглядов, чужих оценок и чужих промокодов? «Наташа и усы» Аллы Мар — короткий, остроумный и довольно жестокий рассказ о том, как тело и психика современной женщины становятся полем битвы для индустрии красоты и псевдопсихологии.
Это очень компактный текст, но он собран так, что вмещает и хоррор, и сатиру, и социальную прозу — как миниатюрная матрёшка, внутри которой вместо куколки обнаруживается маленькое зеркальце Строгачевой.
О чём на самом деле рассказ
На уровне «сюжета в двух словах» всё просто:
Наташу мучают кошмары — сначала про унизительный пушок над губой, потом про парикмахершу, которая перестаёт её узнавать, затем — про выпадающие зубы и грязную раковину. В реальности рушатся привычные «опоры» женской идентичности: отменяют окрашивание, бывший игнорирует селфи, свои волосы кажутся ужасом, а коллега Юлька заедает собственные беды шоколадом.
В поисках спасения Наташа попадает к популярной психологине Строгачевой — той самой, что «работает только с успешными» и продаёт красную помаду по промокоду. Там, в казалось бы безопасном кабинете, и происходит кульминация: вместо терапии героиня сталкивается с ещё более жестокой версией того же самого давления — и с теми самыми «усами», от которых бегала всю неделю.
Если говорить шире, рассказ — не про усы как таковые. Это текст о том, как женщина постепенно перестаёт ощущать себя субъектом и превращается в объект бесконечной коррекции: косметической, психологической, социальной. Усы — всего лишь знак, маленькая трещина, через которую проступает настоящая бездна.
Темы и смыслы: тело, стыд и рынок «помощи» Женское тело как зона боевых действий
Алла Мар последовательно проводит линию: женское тело дано здесь исключительно как «проблема».
Пушок над губой, который «не сбрить толком», — это не реалистичная угроза, а унижение.
Кончики волос, «сыплющиеся позорным шлейфом», — не просто эстетический дефект, а чуть ли не символ жизненного краха.
Даже здоровая улыбка сравнивается с белизной раковины — и проигрывает.
Интересно, что окружающие женщины несут свои телесные кресты не менее тяжело:
Юлька мучается лишним весом и преддиабетом, но её «гормональные усы» её совсем не волнуют — то, что героиня воспринимает как катастрофу, для другой женщины вообще не в фокусе. Это важная деталь: ощущение «уродства» у Наташи не универсально, оно сконструировано именно под её набор страхов.
Тело, таким образом, — не данность, а постоянно атакуемый проект. Его нужно непрерывно дорабатывать: воском, окрашиванием, винирами, помадой. Не успеваешь — виновата сама.
Вина и стыд как основная валюта
Ключевой эмоциональный регистр рассказа — стыд. Наташа стыдится:
-прыщика;
-отменённой записи к Тане;
-отсутствия мужчины, который оплатил бы помаду;
-своего «пережжённого блонда» и «харя с лоснящейся челкой».
Строгачева, как идеальный персонаж эпохи коучей и блогерок, работает именно с этим чувством: «тварь ты дрожащая или купишь помаду по моему промокоду?» — формула, в которой прямая цитата Достоевского превращена в маркетинговый крючок.
Женскую неуверенность здесь монетизируют буквально: доступ к «успешной психологине» начинается с правильно купленной помады. Важно: Наташа покупает помаду прежде, чем записывается на приём — это её вступительный взнос в клуб «достойных помощи».
Псевдопсихология и культ «успешности»
Строгачева — карикатурная, но очень узнаваемая фигура: смесь инстаграм-коуча, бьюти-блогера и «строгой мамки». Она:
работает «только с успешными»,
меряет успешность помадами и мужиками,
вместо эмпатии задаёт первый вопрос: «Помада моя?»
Её метод «диагностики» — не выслушать, а ткнуть клиентку в её самую болезненную точку. Зеркальце, в котором Наташа видит сталинские усы, — почти идеальная метафора:
психологиня не исцеляет, а легализует тот внутренний кошмар, с которым героиня и так уже живёт.
Финал (о нём дальше скажу отдельно) показывает, насколько разрушительной может быть такая «помощь»: Наташа получает не инструмент работы с тревогой, а официальное подтверждение своей худшей фантазии.
Сны и реальность: ужас микротревог
Кошмары Наташи — это маленькие, но очень точные концентраты её повседневных тревог:
сон про усы — страх утраты «женственности»;
сон про парикмахершу, которая её «не узнаёт» — страх быть отвергнутой своим же «создателем» образа;
сон про зубы — страх распада, старения, физической неполноценности, плюс отвратительная, очень телесная образность.
Рассказ ловко показывает, как граница между сном и реальностью истончается. Наташа реагирует на ужасы не логикой, а ритуалами: полоски воска, уборка в ванной, заказ помады. Каждый шаг немного успокаивает, но не исцеляет: кошмар возвращается в новой форме. По сути, это и есть порочный круг тревожного расстройства, легкой, стилизационной, но узнаваемой формы.
Как это написано: ритм, детали, ирония
У рассказа строгий, почти «дневниковый» хронометраж: понедельник — первый сон, среда — второй кошмар, пятница — отмена записи и решение идти к психологу, четверг — кульминация.
Такой сжатый календарный ритм усиливает ощущение навязчивости: мир Наташи вращается вокруг одного-единственного вопроса — «что со мной не так». Весь остальной фон (болезнь сына парикмахерши, преддиабет Юльки, бывший с его лайками) подан как второстепенные «шумы», хотя в реальности это куда более серьёзные вещи, чем пушок над губой. В этом инверсивном фокусе — тонкая ирония автора.
Язык и интонация
Стиль рассказа — смесь разговорности и выверенного сарказма.
Описание поста Строгачевой про красную помаду («тварь ты дрожащая или купишь…») одновременно смешно и неприятно: читатель узнаёт типичный «мотивационный» контент соцсетей.
Бытовые детали — сахарозаменитель в кофе, миска конфет, керамический кот с пририсованными сталинскими усами — создают чувство полной узнаваемости среды.
Фразы вроде «жирная харя», «пережжённый блонд», «позорный шлейф» — это уже внутренняя речь самой Наташи, автоненависть, в которую текст погружает нас без прямых комментариев.
Не менее важна ритмика: предложения часто ломаются, обрываются, меняют тон с почти трагического на смешной. Эта смена регистров создаёт эффект нервного смеха — ровно того, когда хочется смеяться, потому что иначе придётся плакать.
Образная система: усы, помада, зеркало
Три ключевых символа рассказа:
Усы — знак «неправильной» женственности, маскулинности, «хлама» на женском лице. Именно усы Наташа дорисовывает коту — то есть как бы выносит свой страх наружу, на безобидный объект.
Красная помада — обещанный символ силы и «успешности». Но на деле помада «плывёт», а её покупка оказывается не актом самоподдержки, а ещё одним доказательством зависимости от внешних критериев.
Маленькое зеркальце Строгачевой — вершина этой системы. Это прибор, через который женщина смотрит на себя чужими глазами. Страшно не то, что там видны усы, а то, что Наташа верит этому отражению больше, чем собственным ощущениям и утреннему зеркалу.
Здесь рассказ балансирует на грани магического реализма и психологической достоверности: можно прочитать финал и как реальное «переключение» в мир кошмара, и как символический обморок перед лицом тотального самоненавистнического взгляда.
Финал (с небольшим спойлером)
Небольшой спойлер: если вы ещё не читали рассказ, лучше сначала прочитайте, а потом возвращайтесь к этому абзацу.
Кульминация, где психологиня буквально суёт героине в лицо зеркальце с чёрными сталинскими усами — очень точный, хотя и злой ход.
Важно, что:
Наташа не видит усы до встречи со «специалисткой» — даже в кошмаре они скорее ощущаются, чем видимы.
Автор не даёт нам технического объяснения — это галлюцинация, гипноз, мистический артефакт или просто метафора.
Обморок и «тьма без снов» в финале — единственное состояние, в котором героиня наконец-то избавляется и от тревог, и от требований «быть лучше». Цена — полная потеря субъектности: только в бессознательном ей спокойно.
Это жестокий, но честный финал: никакого «вдохновляющего инсайта», никакого «я полюбила себя с усами». Наоборот, система — от блогов до кабинета психолога — доводит женщину до состояния, в котором нечем уже сопротивляться.
Оценка: стоит ли читать и кому
«Наташа и усы» — текст очень точечно попадающий в нерв времени:
тем, кто знаком с реальностью онлайн-психологов, коучей и бьюти-инфлюенсеров, он покажется почти документальным;
тем, кто сам или через близких сталкивался с навязчивыми страхами и телесными комплексами, — болезненно узнаваемым;
тем, кто любит смесь повседневности, чёрного юмора и лёгкого хоррора, — эстетически приятным.
Это рассказ не для читателя, который ждёт от литературы терапевтичного послания и надежды на «принятие себя». Автор сознательно не оставляет просвета — и тем честнее звучит критика среды, которая обещает лёгкие решения через красную помаду и красивую сториз.
С литературной точки зрения текст работает очень хорошо: у него ясная структура, выстроенная символика, точный язык и интонация сочувствующей, но едкой иронии. Возможно, кому-то образ Строгачевой покажется излишне карикатурным, но для сатирического рассказа такой гротеск оправдан: именно он позволяет высветить механизм эксплуатации стыда и неуверенности.
Итог: рассказ однозначно стоит читать — и в первую очередь тем, кто привык относиться к собственным «усам» (в самом широком смысле) как к личному стыду, а не к социальному инструменту контроля. Алла Мар показывает, насколько хорошо настроен этот инструмент — и как мало нужно усилий, чтобы он довёл человека до обморочной, тёмной тишины внутри.
Наследство редко приходит в виде поучения. Чаще - в виде вещей: домов, счетов, украшений, старых пачек писем. В рассказе "Кольцо и прочее наследство" именно вещь - обручальное кольцо - становится тем самым ключом, который открывает не банковскую ячейку, а подземный ход к семейному проклятию, к чужим ошибкам, к смерти, чьи губы оставляют на герое вполне физический, почти осязаемый след
Главная интонация текста - это не ужас ради ужаса и даже не романтическая мелодрама, а жесткая, ироничная притча о том, что истинное наследство - не золото и не драгоценности, а способы жить (и умирать), которые передаются из поколения в поколение. Герой может украсть кольцо у мертвой матери, но вот унаследованную модель поведения - уже нет: с ней приходится либо смириться, либо вступить в борьбу.
Темы и идеи: любовь, грязь и родовое проклятие
На уровне фабулы все просто: Николас выкапывает гроб матери, чтобы снять с нее кольцо - единственный достойный, по мнению его возлюбленной, знак предложения. Но очень быстро становится ясно, что речь не о банальной корысти и даже не о страстной любви, а о глубинном давлении рода и среды.
Автор строит текст вокруг нескольких лейтмотивов:
1. Любовь как продолжение насилия
Сцена на кладбище прямо соединяется с рассказом о дяде - молодом, красивом, но доведенном до безумия любовником, который убивает возлюбленную, ее окружение и, по сути, себя самого. Это не просто жуткая "семейная легенда", это демонстрация того, как в роду Маршей чувство неизменно срастается с разрушением:
дядя не умеет жить с ревностью и превращает любовь в бойню;
Николас, движимый желанием понравиться Александре, совершает святотатство - грабит могилу собственной матери.
Когда сеньора смерти (именно так ее легко мысленно назвать, хотя в тексте она не получает прямого имени) говорит, что в их семье "любовь и грязь идут под руку", это не просто оскорбление, а приговор всему клану: их страсти всегда выплескиваются в пространство грязи - моральной, социальной, физической.
2. Наследство как сценарий, а не вещь
Кольцо здесь - очевидный символ: обручальное, то есть символ союза, цикла, замкнутости. Оно передается от матери к потенциальной невесте, но в промежутке успевает побывать во власти смерти.
Рядом с кольцом есть и другое наследство: могилы предков, дерево, раскинувшее корни над их костями, воспоминания о дяде, пачка его писем к "местной профурсетке". Все это - не материальные ценности, а набор сюжетов, которые как будто предписывают Николасу, кем ему быть: слабым, зависимым от женского каприза, готовым ради страсти переступать через моральные границы.
Важный момент: кульминационный жест героя - выбросить кольцо обратно. Этот поступок можно прочитать как попытку оборвать семейный круг, не принять "кольцо-сценарий". Он отказывается от того, что связывает его с родовой логикой: и от материнской враждебности к избраннице, и от мужского безумия, и от соблазна "взять своё любой ценой".
3. Мир живых и мир мертвых
В тексте граница между миром живых и мертвыми не только тонка - она почти неприлично проходима. Тропическая ночь, разлитая жара, "лунный жар", запах свежих могил - все это создает ощущение, что кладбище не мертво, а слишком живо.
Появление загадочной женщины с половиной мертвого лица - ожидаемый, но мастерски поданный шаг: смерть здесь не абстрактна и не отвлеченно-мистична, а конкретна, очень телесна и даже нарядна. Ее "визитка" - поцелуй с опарышами и вкусом плесени - звучит как антиэротический жест, который одновременно пародирует любовную сцену и закрепляет власть загробного мира.
Таким образом, тема не в том, что "за смертью нельзя лезть": Николас уже залез. Важно то, что мир мертвых требует уважения и платы - он не позволяет присвоить себе чужие дары бесплатно.
Как это написано: готика, гротеск и вкус плесени
От тем перейдем к форме - и здесь текст особенно интересен.
1. Атмосфера и телесность - фишечка Аллы Мар
Автора не интересуют абстрактные ужасы. Он работает через плотный корпус физических ощущений:
жара, пот, липкая рубашка, влажный воздух;
запах тления и "свежих могил";
ощутимая тяжесть мертвой руки на плече;
поцелуй, из которого "сыпется" живое, скользкое, червивое.
Реалистичная, почти натуралистическая телесность дает ощущение настоящего, осязаемого страха. Это не классический мистический холод, а, наоборот, давящая, липкая, чувственная среда, где само тело оказывается врагом.
2. Гротеск и ирония
Сюжет легко можно было бы рассказать в духе мрачной романтической баллады, но автор выбирает иной тон - ироничный, иногда даже насмешливый.
- Николас визжит "как последняя девка на срамной пьянке";
- преступление дяди описано с подчеркнуто скотским, лишенным героизма финалом;
- мертвая женщина журит героя тоном хозяйки, застигшей гостя с мокрыми носками на камине.
Этот гротескный юмор работает на две цели:
он снимает лишний пафос и вытаскивает текст из зоны "простого хоррора";
он подчеркивает мелочность и жалкость человеческих страстей на фоне смерти, которая, как ни странно, держится с большим достоинством и вкусом, чем живые.
3. Композиция и ритм
Структурно глава выстроена очень точно:
Завязка - длительная, вязкая сцена копания могилы;
Вторжение сверхъестественного - появление "хозяйки того мира" и ее ультиматум;
Отступление-вставка - история дяди, своеобразная мини-новелла внутри текста;
Решение героя - возвращение кольца, отказ от дальнейшей игры со смертью.
История дяди здесь не "лишняя", а центральный аргумент: она показывает, что смерть уже не раз входила в семейную историю по инициативе самих Маршей. Поэтому визит сеньоры на кладбище - не случайность, а почти деловой ответ на многолетние злоупотребления.
Ритм текста тоже характерен: автор чередует длинные описательные периоды с короткими, почти рубящими фразами - особенно в моменты ужаса или прозрения. Это создает эффект волны: накат - пауза - удар.
Контекст: готическая притча на современный лад
Жанрово "Кольцо и прочее наследство" можно отнести к современной готической прозе с элементами черного юмора. Здесь легко считываются отголоски:
русской традиции кладбищенского гротеска (от гоголевских историй до позднего "черного реализма");
западной готики и ее любимых мотивов - семейного проклятия, безумной любви, разговора с мертвыми;
магического реализма, в котором сверхъестественное не вызывает удивления, а просто "случается", как погода, и фигура смерти с мертвым лицом и светящейся красотой выглядит вполне органично.
При этом автор говорит о крайне современных вещах: о токсичных сценариях отношений, о культе роскоши и "достойных жестов", о наследуемом насилии и о том, как социальные и семейные ожидания толкают человека на саморазрушение.
Рассказ не стремится шокировать ради шока, но и не смягчает углы: насилие, смерть, телесное разложение показаны максимально конкретно - как будто для того, чтобы читатель почувствовал, чем кончаются красивые легенды о "роковой любви".
Итог: для кого эта книга и зачем ее читать
"Кольцо и прочее наследство" - это не "страшилка на ночь" и не сентиментальная история о несчастной любви. Это жесткая, но увлекательная притча о том, как легко превратить чувство в преступление, а наследство - в проклятие.
Стоит ли читать?
Да, если вам интересна готическая проза, где ужас сочетается с иронией, а мистическое - с психологическим.
Да, если вы любите тексты, где семейные истории оборачиваются метафорой судьбы, а вещь (кольцо) становится центром сложного смыслового узла.
Возможно, нет, если вы плохо переносите натуралистичные описания смерти, тления и физического отвращения - автор сознательно делает их сильными, почти осязаемыми.
Но тем, кто готов к этому уровню интенсивности, книга предлагает редкий опыт: увидеть, как смерть приходит не как чистая абстракция, а как строгая, почти справедливая сила, которая напоминает - главное наследство, которое мы оставляем друг другу, это наши поступки. И от того, продолжим мы их или оборвем, зависит куда больше, чем от любого кольца, пусть даже самого красивого.
«Как же это классно! 🥳 Такие подборки — мощный заряд мотивации. Очень рад за Вас и Ваше “Кольцо и прочее наследство”. Пиши ещё, мир явно нуждается в твоём юмористическом фэнтези!» Пусть таких “маленьких признаний” становится всё больше, а мы с удовольствием будем читать!
Это не книжный кризис, это кризис внимания и устойчивости. Люди ищут в книге не сложность, которая требует работы, а простоту, которая дарит отдых. Но, как вы верно заметили, надежда есть! Уютный свет книжного и запах бумаги всё ещё служат маяком для тех, кто ищет ту самую "жемчужину", которая тихо шепчет. Именно ради этих редких, нефункциональных встреч с настоящей литературой книжные магазины и должны жить.
Я очень рад, что первая лекция курса "Как написать книгу" оказалась для вас полезной и помогает вам сфокусировать свои мысли и найти верное русло.
Понимание того, что вы активно прокрастинируете сейчас, – это уже важный шаг. Это абсолютно нормальная часть процесса, особенно на этапе, когда идея обретает первые очертания. Это может быть связано с "Опасными иллюзиями" (ожидание идеального старта) или со "Страхом начала" (страхом, что не получится).
Желаю вам удачи в борьбе с прокрастинацией.
P.S Завтра 2 лекция "Целевая аудитория и читательский запрос"
Цель: понять, для кого вы пишете.
Ключевые вопросы:
Кто ваш читатель: возраст, интересы, боль, мечты?
Какую проблему/потребность закрывает книга?
Чем ваша книга будет отличаться от десятков похожих?
Что такое «нормальная жизнь» — и в какой момент она дает крен, едва заметный, почти физический, после которого уже ничего не стоит прямо? Рассказ «Крен» строится вокруг именно этого миграционного движения: легкий наклон привычного быта превращается в долгий, опасный разворот судьбы троих людей. На корпоративе у реки, под сентябрьским ливнем, между пивом, глинтвейном и офисными шутками вдруг появляется фигура Марка — кризисного менеджера, чье присутствие тихо, но неотвратимо меняет расстановку сил между Аляй и Александром.
Автор выстраивает историю не как сенсационный любовный треугольник, а как наблюдение за моментом смещения — за тем самым креном, который ещё можно не заметить, но уже невозможно устранить без потерь.
Темы и идеи: крен как состояние, а не событие
1. «Нормальная» жизнь и её усталость
Аля и Александр представлены как пара с десятилетним браком, где всё правильно и «умеренно дорого»: путешествия в Петрозаводск, обсуждение отеля с сауной, IPA и «вишенка», аккуратный комфорт, который не роскошь и не бедность, а «привычный, умеренно дорогой вкус комфорта. Достижимый, успокоительный. Такой ровный».
Это ключевая характеристика их мира: ровность. Никаких трагедий, но и мало подлинного напряжения. Даже корпоратив превращается для Али в «что-то вроде свидания» — попытку вдохнуть воздух в давно отлаженный ритуал.
Однако текст постоянно подчеркивает, что под гладью есть тревога:
Аля забывает ключи, промокает, мерзнет, ловит себя на мысли о университетских годах, о страсти к «сложным конструкциям» и грамматикам, которые остались далеко.
Её улыбка «вымученная», отражение в зеркале — чуть чужое.
Александр устал от «менеджеров средних звеньев», он не чувствует причастности, только «досаду от суеты».
Всё это создаёт ощущение скрытого дефицита — не катастрофы, а именно нехватки: глубины, подлинности, напряжения. Брак показан не как несчастный, а как слишком усталый, чтобы быть по-настоящему живым.
2. Фигура Марка: кризисный менеджер как новый демиург
Марк входит в текст с почти хищной пластикой:
«поза, смутно напоминавшая о сдержанной мощи барса», чувство его «масштаба», распространяющегося дальше физического присутствия.
Он — человек, который профессионально приводит в порядок чужие системы, избавляется от «лишнего», «нецелесообразного». Когда Аля спрашивает его, что сделал бы кризисный менеджер на тонущем корабле, он отвечает:
«Спас бы корабль. И тех, кто способен довести его до цели… Остальные не целесообразны».
Здесь важен не только цинизм, но и структура мышления: он мыслит через цель и эффективность, а человек ценен постольку, поскольку ведет корабль к цели. Это сущностно другой взгляд на людей по сравнению с мягкой, сомневающейся Аляй и уставшим, но добродушным Александром.
Для неё Марк — столкновение с чужой этикой. Он пугает и притягивает одновременно:
она видит в нём «монстра» — того, кто решает, кому остаться на корабле;
ей нравится его жизненность («Он ей понравился. Он был живым»), хотя она осознаёт жесткость его логики.
Марк — не просто персонаж, а фигура риска: человек, который, попадая в замкнутую систему (в данном случае — в семейную пару), неизбежно вызывает в ней перегруппировку.
3. Брак и власть: неравномерные силы
Отношения Али и Александра показываются не через конфликты, а через расстановку сил:
Александр коммуникативно слабее: он устает, он не любит корпоративы, у него «невротические» реакции на неприятные телесные ощущения, он «плохо понимает» Марка, но тянется к его сдержанности.
Аля внимательнее, острее, она видит людей глубже — «ей не хватало в них глубины», — и именно она сразу считывает опасность / притягательность Марка, его отношение к людям как к ресурсам.
В результате вокруг Марка начинается смещение:
Александр к нему тянется как к фигуре силы и рациональности;
Аля — как к фигуре живости и внутреннего напряжения, которого ей не хватает.
К моменту, когда она просит мужа «позвать его ещё раз в бар», треугольник уже намечен — но не как романтический штамп, а как структура зависимостей и восхищения силой.
4. Вода, корабль и крен как метафорический контур
Дождь, река, ливень, залитые водой окна — вода буквально пронизывает весь рассказ. Корпоратив на берегу реки, смена знойного киселя воздуха на резкий ливень, «волны у берега», разговор о тонущем корабле и спасательных жилетах — всё это выстраивает морскую, навигационную метафорику.
Название «Крен» в этом контексте звучит не только как технический термин, но и как диагноз:
крен погоды — мгновенный переход от духоты к холоду;
крен вечера — от уютного свидания к знакомству с человеком, который мыслит жизнями в терминах «целесообразно / нет»;
крен отношений — ещё не видимый героям, но уже осязаемый читателю в последнем эпизоде в такси.
Фраза Марка о корабле и «нецелесообразных» людях становится заглавной метафорой: читатель начинает смотреть на героев как на тех, кто уже встал на наклонную палубу, сами того не понимая.
Форма и стиль: как написан этот крен
1. Фокализация и ракурс
Текст использует приближенную к персонажам третью перспективу: мы постоянно внутри Али — её холод, её мысли о студенческих годах, её чтение людей. Но автор время от времени слегка «перекидывает камеру» в головы Александра и Марка, чтобы на секунду дать их внутреннюю оценку:
Марк видит в Александре невротика и «как большинство здесь» сразу классифицирует людей,
Александр «честно завидует его сдержанности» и, шутя про «котят», удивительно точно формулирует потенциал жестокости Марка.
Это приём тонкой полифонии: герои не проговаривают всё, но внутренние оценки создают объем и заранее подготавливают будущий конфликт.
2. Деталь как способ психологического анализа
Автор работает через материальные, бытовые детали, которые постоянно подсвечивают внутреннее состояние:
выбор напитков (сладкая «вишенка» и горьковатая IPA) рифмуется с характерами;
липкий «кисель» воздуха, нелюбовь к лишним слоям ткани, скользкая трава, расплескавшееся пиво — всё это создаёт динамический, почти телесный фон;
черный мрамор уборной, запах розмарина и бергамота, «бесконечные зеркала» — явный визуальный образ для момента, когда героиня сама на себя смотрит как на «распавшееся» отражение.
Это психологический реализм через вещь: деталь не существует сама по себе, она всегда работает на состояние.
3. Композиция рассказа
Главы выстроены очень кинематографично:
Экспозиция у реки — пара, корпоратив, погода, ощущение равномерной жизни.
Ливень и забег — вспышка жизненности, возвращение «краски» в отношения.
Интермедия в уборной — пауза и самоосмысление, первое явное чувство усталости от собственной взрослой жизни.
Сцена у камина с Марком — ядро , где проговариваются ключевые идеи (кризис, корабль, «нецелесообразные»).
Эпилог в такси — тихое смыкание: Аля просит звать Марка ещё, Александр вслушивается в её слова.
Такой монтаж создаёт ощущение плавного, но неотвратимого движения — собственно, того самого крена. Нет резких поворотов сюжета, но есть постепенное смещение тональности: от легкости к тревожной сосредоточенности.
4. Язык и интонация
Стиль — мягкий, наблюдательный, без демонстративной «литературности», но с хорошим чувством ритма и образа:
длинные, текучие фразы в описаниях погодного и телесного переживания;
более короткие, жесткие реплики в диалогах с Марком;
иронические, почти колкие внутренние комментарии (про «выдворителя» или Александровы шутки про котят).
Автор избегает пафоса и декларативного психологизма; чувства героев показаны через микро-жесты: как Александр поводит плечами в мокрой рубашке, как Аля «собирается внутри», меняя улыбку, как Марк «не моргая» говорит о нецелесообразных. Это делает прозу интимной и достоверной, ближе к современной «новой искренности», чем к громким романсным интонациям.
Контекст: офисная жизнь, новый реализм и человек эпохи оптимизации
«Крен» по своей оптике и материалу вполне вписывается в линию современной российской прозы о офисной, урбанистической жизни тридцатилетних – сорокалетних: корпоративы, внедрение ИИ, кризисные менеджеры, такси, Карелия как выездной релакс.
Но он отличается от более сатирических или карикатурных версий «офисного романа» тем, что центр тяжести смещён не к критике корпораций, а к тихому, почти чеховскому наблюдению за частной жизнью.
Фигура кризисного менеджера как героя важна: это персонаж позднего капитализма, человек, чья профессия — оптимизация, сокращение, «выдворение». В классике его место занимали землевладельцы, революционеры, военные; сегодня — управленцы, определяющие, «кто целесообразен».
В этом смысле текст разговаривает и с традицией:
с чеховской темой «маленького поворота, который меняет всю жизнь»;
с позднесоветской и постсоветской прозой о семейном кризисе как точке пересборки личности;
с западными и российскими офисными романами, где работа становится не фоном, а механизмом, запускающим изменения в частной жизни.
Читаемый сегодня, «Крен» звучит как психологическая притча о селекции и сострадании: что будет с людьми, если мерить их «целесообразностью» — не экономически, а экзистенциально? Кто окажется «лишним» на этом корабле — и кто вообще имеет право решать?
Итог: стоит ли читать и кому это нужно
«Крен» — не книга для тех, кто ищет стремительный сюжет, скандальные развороты и бурные сцены ревности. Рассказ показывает совсем другое направление: медленный, точный, психологически выверенный поворот от ровной жизни к внутреннему кризису.
Стоит читать, если вам:
интересны нюансы зрелых отношений — не «любовь/нет любви», а сплав привычки, усталости, нежности и недосказанной тоски;
любопытно, как современная проза работает с офисной реальностью без грубых карикатур и лозунгов;
важна интонация и работа с деталью, а не череда сюжетных твистов;
близка тема столкновения гуманистического взгляда на людей с логикой «эффективности и целесообразности».
Это камерное, но емкое произведение, в котором первая глава — уже сама по себе законченная миниатюра о том, как в один дождливый вечер жизнь даёт небольшой, но фатальный крен. И именно этот небольшой наклон — самое интересное, что в книге происходит.
Небесная канцелярия в поисках человечности: Антропология одного чуда
Коментарии на рассказ "Капучино по акции"
В современной литературе образ ангела давно претерпел профессиональную деформацию: от грозных вестников с огненными мечами они эволюционировали до уставших офисных клерков, погрязших в бюрократии. Но что происходит, когда небесный куратор теряет веру не в Бога, а в человека? В рассказе "Капучино по акции" автор предлагает нам камерную, но пронзительную историю о том, как профессиональное выгорание лечится не отпуском в Эдеме, а погружением в бытовую неустроенность российской глубинки. Это текст не столько о спасении души, сколько о реабилитации способности чувствовать.
Экзистенциальный кризис в отделе Human Resources
Главный герой, ангел Ремиэль, служит в отделе, который иронично назван "Human Resources". Его проблема - классический кризис среднего возраста, перенесенный в декорации вечности. Его подопечный, Артём - "никакой" человек, герой нашего времени, лишенный героики: он ест шаверму, играет в игры и игнорирует все попытки ангела "причинить ему счастье".
Автор мастерски переворачивает привычный конфликт. Трагедия не в том, что человек грешен, а в том, что он скучен. Ремиэль, взирая на Артёма с высоты Третьего Неба, видит лишь "смешного растяпу" и массовку. Здесь кроется главный философский конфликт рассказа: высокомерие духа перед материей. Ангел, обладающий знанием о высшем замысле, оказывается слеп к деталям земной жизни, считая неудачу проекта своей личной виной, но при этом отказывая человеку в субъектности.
Сюжетный поворот происходит через тривиальное действие - покупку кофе по акции. Лотерея "Седьмого Неба" выдает Ремиэлю не материальное благо, а опыт - "Один день на Земле". Это блестящая метафора: чтобы понять подопечного, нужно спуститься с небес не метафорически, а физиологически.
Теология мокрых кроссовок
Самая сильная часть рассказа - это описание земного опыта ангела, оказавшегося в теле Николая (Коли), соседа Артёма. Автор великолепно работает с телесностью. Если Рай - это абстракция света и амброзии, то Земля встречает героя запахом вчерашнего пива, болью в спине, содранным ногтем и геморроем.
Через страдание плоти Ремиэль приходит к пониманию человеческой природы. Он, привыкший к "латте "Дыхание херувима"" , сталкивается с сосисками "нездорового цвета" и давкой в маршрутке. Именно в этой точке предельной уязвимости происходит встреча с Артёмом - лицом к лицу.
Ключевая сцена - передача бумажного платка на остановке. Этот крошечный жест вежливости становится для ангела откровением большим, чем все небесные чудеса. Артём, которого Ремиэль считал пустым, проявляет эмпатию к незнакомцу (Коле), несмотря на собственные проблемы - прыщ над губой и холод. Автор показывает: святость обитает не в сияющих чертогах, а в мокрых кроссовках и готовности поделиться последним платком.
Параллельно развивается линия спасения пса Рыжего. Ремиэль, будучи в теле Коли, совершает чудо не силой мысли, а руками - отмывая и кормя щенка. Это трансформирует самого Колю из "неудачника с грязными джинсами" в человека, у которого есть цель - заботиться.
Стилистические особенности: Уютный реализм
Язык рассказа легок, ироничен и наполнен узнаваемыми маркерами постсоветского быта. Автор создает удивительный сплав: небесная канцелярия с её "сплетнями о работе" и жалобами на тускнеющие нимбы соседствует с миром, где есть "тётя Лариса из бухгалтерии" с пирожками и детективы Бушкова на полке.
Этот контраст работает на создание атмосферы "уютного реализма". Даже Рай здесь показан через призму сферы обслуживания: бариста с "холодящей кровь улыбкой" и перламутровой сферой лотереи выглядит как уставший сотрудник корпорации, знающий больше, чем говорит.
Символика "подвешенного кофе" в финале изящно закольцовывает сюжет. Ремиэль не просто возвращается на Небо, он начинает действовать горизонтально, а не вертикально, соединяя людей (Колю и Артёма) на земле, вместо того чтобы навязывать им волю свыше.
Контекст: Ангел в маршрутке
Рассказ наследует традиции городской фэнтези в духе "Ночного дозора" или "Благих знамений", но с отчетливым русским акцентом. Здесь меньше эпического размаха и больше внимания к "маленькому человеку". В некотором смысле, это переосмысление гоголевской темы: Акакий Акакиевич здесь не погибает, а обретает ангела-хранителя в самом буквальном смысле.
Также текст резонирует с современным запросом на "новую искренность". В мире, где успех измеряется достижениями (даже у ангела "сгорает проект" ), автор утверждает ценность простого присутствия и сочувствия.
Заключение
"Капучино по акции" - это гуманистическая притча, замаскированная под легкое городское фэнтези. Автор убедительно доказывает: чтобы быть хорошим ангелом-хранителем, нужно сначала научиться быть человеком - чувствовать холод, голод и одиночество.
Вердикт: Рекомендуется к прочтению всем, кто чувствует, что их жизнь превратилась в "день сурка". Это терапевтическая проза, напоминающая, что чудо - это не всегда глас с небес, иногда это просто вовремя предложенный носовой платок и самый большой круассан для верного пса.
Вы очень точно подметили сразу несколько важных вещей.
Действительно, роль ИИ и дальше будет расти: и в поиске, и в систематизации, и в том, как мы вообще взаимодействуем с текстами. Как и в любой новой технологии, здесь будут и плюсы, и шероховатости — без этого не бывает развития.
Ваше замечание про «инклюзивность» и «демократизацию» тоже понятно. Когда доступ к информации становится проще, неизбежно появляются люди, которые, получив поверхностные знания, начинают говорить уверенно и слишком категорично. Такое, увы, встречается — и не только здесь. Но важно помнить, что расширение доступа не отменяет профессиональной глубины: экспертность по-прежнему требует времени, опыта и умения работать с контекстом.
Мне кажется, что задача сейчас — не ограничивать знания, а, наоборот, помогать людям отличать прочитанное в сети от действительно глубокой, продуманной позиции. И сохранять уважительный диалог между теми, кто только начинает интересоваться темой, и теми, кто в ней давно работает.
В итоге технологии — это всего лишь инструменты, а качество обсуждений и интерпретаций всегда определяется людьми.
Дисциплины не хватает — назначаю «микро-дедлайны». Муза думает, что это финал, и прибегает пораньше
Понимаю: дедлайн — лучший продюсер. Я просто делаю их «ручными» — ставлю микро-сроки на 20–30 минут, и муза почему-то приходит раньше.
Муза приходит на звук работающих клавиш.
Спасибо за честный опыт — он знаком многим. Я как раз и не предлагаю «выжимать текст любой ценой» и потом публиковать сырьё. Для меня дисциплина — это не про насилие, а про регулярное появление в точке, где слова чаще находятся. Черновик может быть пустым, кривым, ненужным — но он даёт почву для тех самых «правильных формулировок».
Компромисс, который работает для меня: разделять режимы. Сначала 20–30 минут «строителя» — без оценки, только наброски, вопросы, списки формулировок, поиск метафор. Если не пошло — закрываю сессию без вины и возвращаюсь позже уже как «редактор». Публиковать обязаловки нет; но и ждать идеальной фразы неделями тоже риск — часто она рождается именно в процессе проб и ошибок.
В итоге мы с вами, кажется, о разном говорим одними словами: не вдохновение против дисциплины, а подготовленная почва против пустого ожидания. Я за то, чтобы приходить — но позволять себе не выдавать шедевр каждый раз. Как вам такой подход?
Это как змея под увеличением, в разные поры года.
Будет как с Орденом Кракена. Детский сад, штаны на лямках. Главное не качество а количество:(
Так на это и было рассчитано:) Спасибо что читаете.
Спасибо. Поправил.
Взаимно
Взаимно, если нужна рецензия обращайтесь. Более 30 лет работал редактором-корректором.
Взаимно, если нужна рецензия обращайтесь. Более 30 лет работаю редактором-корректором.
Выкладка по 2 главы в день в 19-00
Алина, вот теперь мне было особенно интересно прочитать ваш комментарий - некоторые вещи после него буквально встали на свои места.
С Максом я, значит, попал даже точнее, чем думал. И знаете, тогда я бы вообще ничего не стал менять в его характере. Тут принципиальная разница: персонаж может быть "слишком громким" из-за того, что автор не умеет дозировать юмор, а может быть таким от природы. У Макса явно второй случай. Он именно такой: заполняет собой комнату, паузы, чужой разговор и, подозреваю, даже собственный сон. А если прототип еще и читает книгу вслух - это уже почти замкнутая система. Передавайте ему от меня привет.
История Эола тоже многое объясняет. Когда я читал эпизод с его прошлым, у меня было ощущение, что за несколькими именами стоит гораздо больше материала, чем показано в романе. Теперь понятно почему. Это не внезапно придуманный кусок мифологии, а дверь в другую книгу. И, пожалуй, правильно, что вы не стали насильно возвращаться к тексту, который сейчас требует от вас слишком много эмоций. Некоторые вещи действительно лучше какое-то время не трогать. Пускай дозреют.
Что касается Сансары, я понимаю вашу позицию. Я смотрел на нее именно как критик: если правило сформулировано очень жестко, читатель автоматически начинает проверять на прочность любое исключение из него. А как читатель я прекрасно понимаю желание оставить лазейку для милосердия хотя бы в вымышленной вселенной. И после вашего объяснения я вижу, что это сознательный авторский выбор, а не случайная уступка сюжету. Это важная разница.
Но больше всего мне понравилась история происхождения самого "Бюро".
Компьютер. "Шеф, мне мистик надо залатать". Звонок подруги. Сгоревший склад. И где-то между всем этим появляется контора, которая чинит чужие жизни. Вот это, пожалуй, и объясняет, почему книга кажется живой. Она не была три года аккуратно собрана из идеи "сейчас я напишу роман о втором шансе". В нее просто ворвался кусок вашей реальности - смешной, страшный, нелепый, тяжелый, иногда все сразу.
И два месяца здесь не недостаток. Именно поэтому я и написал о скорости текста: она ощущается не как небрежность, а как темперамент. Книга все время куда-то несется, иногда даже быстрее, чем успевает себя объяснить. Если бы вы полгода старательно выравнивали каждую интонацию, вполне возможно, получилось бы грамотнее - и действительно менее живо.
Так что перечитать через несколько месяцев свежим взглядом - хорошая идея. Только я бы не стал после моей рецензии бросаться "все исправлять". Там есть вещи, которые можно подправить с технической точки зрения. А есть шероховатости, которые присущи именно этой книге и тому состоянию, в котором она была написана. Их тоже легко случайно отредактировать до неузнаваемости.
Рецензенту редко дают возможность взглянуть на текст с другой стороны и узнать, откуда на самом деле взялись персонажи и сцены. А теперь идите и улыбайтесь. После истории про Макса я подозреваю, что дома все равно никто не заметит ничего необычного. 
И творите дальше, у Вас несомненно талант.
Алина, диагноз подтверждаю. Особенно насторожил симптом «пишет блоги о том, как пишет черновики блогов». Это уже хроническая стадия с осложнениями на литературную деятельность. Самое страшное, что вирус мутирует. Сначала пишешь пост ради удовольствия. Потом проверяешь просмотры. Потом анализируешь, почему пост про кота набрал втрое больше, чем статья, над которой ты работал два дня. А потом пишешь пост о том, почему пост про кота набрал втрое больше.
И ведь его тоже читают хуже, чем кота!
Предлагаю признать журнализм профессиональным заболеванием авторов АТ. Лечение не разработано. Известные методы профилактики — отключение интернета и принудительный выход на свежий воздух — дают лишь временный эффект. Пациент возвращается с прогулки и немедленно пишет пост о прогулке.
Пойду проверю статистику. Вдруг за время написания этого комментария кто-нибудь заглянул в мой блог.
Спасибо вам большое Такие слова правда очень согревают.
Но знаете, здесь ведь и собеседник важен не меньше. Глубокий разговор редко получается в одиночку - он возникает, когда другой человек тоже не отмахивается, не спешит победить в споре, а действительно думает и чувствует. Поэтому мне особенно приятно читать это именно от вас. Вы сами очень тонко сформулировали мысль про вину, право не принимать извинение и ответственность того, кто ранил. Такие комментарии не просто поддерживают разговор - они его углубляют.
Так что спасибо вам не только за добрые слова, но и за саму беседу.
Вот это как раз важная оговорка: у адресата тоже есть своя граница допустимого, и она может быть очень жёсткой.
Если для вас сам факт появления третьего человека уже разрушает интимность такого разговора, никакая польза редактора этого не отменит. Извинение ведь должно учитывать не только намерение того, кто его приносит, но и границы того, кому оно адресовано. Поэтому, пожалуй, универсального рецепта здесь действительно нет. Один человек увидит в помощи редактора попытку наконец сказать нормально. Другой - делегирование того, что обязан был сделать сам.
И я, пожалуй, в реальной ситуации тоже очень внимательно смотрел бы именно на это. Если бы мне принесли безупречно написанное извинение, а потом выяснилось, что самые точные и честные слова придумал кто-то другой, первая реакция у меня была бы не "как хорошо сформулировано", а "а что из этого действительно твоё?" Наверное, вот этот вопрос для меня и был бы главным.
Написал комментарий к рецензии Рецензия на роман «100 вкуснейших блюд Индии»
Руби, спасибо за тёплые слова и за чашечку с пирожным! Очень приятно. Такие короткие, но яркие комментарии — как раз тот случай, когда немногословность не мешает, а даже усиливает тепло. Рад, что рецензия вам понравилась коллега. Если захочется когда-нибудь поделиться, что именно отозвалось, — буду рад услышать. А пока — просто спасибо, что зашли и написали.
Можно подумать над темой поработать вместе...