Быков Эдуард

Существует ли для человеческого духа испытание более изощрённое и горькое, чем вынужденное созерцание собственных руин? Человек склонен мнить себя зодчим собственного жребия, пока небеса хранят бесстрастное молчание, а попутные ветры послушно наполняют паруса его замыслов. Но стоит истине сдёрнуть парчовый покров гордыни, как под ним обнаруживается лишь нагая, сокрушённая духом плоть, выброшенная на растерзание глухому ничто. Все королевства мира, все искусно вычерченные карты и громкие титулы рассыпаются пылью в тот самый миг, когда исчезает последняя точка опоры. И тогда в душе остаётся лишь выжженная пустота — безмолвная обитель, где сама смерть предстаёт единственным утерянным милосердием.

Бывают роковые мгновения, когда темный рок выжигает в человеческом сердце последний отблеск небесного света, подчиняя разум слепому безумию. В заснеженном прахе разрушенных стен растворяется сама человеческая природа: ненасытная жажда мщения превращает живую душу в холодный гранит, а уязвленная трусость искажает разум низостью и жестокостью. Скорбные призраки утраченной юности уже не способны пробить этот лед, и над руинами витает лишь морозная тьма — верный знак того, что человек добровольно ступил в бездну душевной гибели.

Есть нечто глубоко трагичное в том, как искренне человек верит в собственную свободу. Мы влюбляемся, строим планы, совершаем подвиги и мстим обидчикам, свято убеждённые, что каждый наш шаг — это проявление нашей собственной, великой и неповторимой воли. Нам приятно думать, будто весь окружающий мир, с его ласковым солнцем, сладкими плодами и тёплыми вечерами, — лишь уютная декорация, созданная для нашего счастья. И мы совершенно не замечаем, что эта декорация натянута на жесткий, ледяной каркас чужого расчёта. Самые пылкие страсти, самые горькие слезы и даже самоотверженные жертвоприношения зачастую оказываются лишь математически просчитанной траекторией. Стираются города, рушатся судьбы, льётся кровь, но не ради побед или идей, а ради того, чтобы передвинуть неприметную фигуру на другое поле. И самое страшное в этом спектакле не сама глухота невидимой руки, переставляющей нас из одной бездны в другую, а то, что, даже осознав её существование, мы предпочтём назвать происходящее Судьба