Андрей Корженевский

Написано для конкурса "Наша Страна Лавкрафта" от группы Писательство (https://author.today/u/gr_pisatelstvo/posts)

Моя бабушка должна была умереть в закрытом советском наукограде за девять лет до рождения моей матери. Она выжила — и, кажется, именно поэтому человечество проиграло. Чтобы понять, что произошло в Заречье-12, я раскладываю на операторской доске старые документы и шаг за шагом восстанавливаю ночь, когда система планирования научилась не предсказывать будущее, а делать его допустимым.

В Италии ближайшего завтра соборы стали VR-хабами, исповедальни — терапевтическими капсулами, а “чистота” и “ясность” превратились в допуск к нормальной жизни: память здесь — лицензия, товар и улика, а кризис RAM расколол рынок на сияющую витрину легального железа и подполье, где старые модули перепаивают, подделывают сертификаты и продают шанс прожить ещё один “слот” без карантина. Герой — бывший контроллёр допуска, ушедший из Системы в монастырь-мастерскую милосердия, — вынужден снова войти в её ритуалы, когда корпорация-государство запускает “льготную программу” для клиник: улыбки, камеры, аудит и охота на ведьм, которой нужен показательный виновный. На фоне неоновой готики, святой воды с антисептиком и хищной бюрократии, где забота звучит как проповедь, ему предстоит выбрать между спасением конкретных людей и гибелью сети, которая держит на плаву целые кварталы — и понять, что в этом мире милосердие не лечит, а маркирует.

С освоением космоса всё пошло не так.
Ну ладно, не всё - но фантасты 20 века были определенно не правы.
Долгие перелёты и тащить за собой миллионы тонн мёртвого груза космических кораблей? Даже несколько десятков килграмм живого веса организма? Или - вообще невесомую, но безграничную тяжесть душевных травм?
Люди придумали, как не брать с собой ничего из этого. Вот только люди-то остались прежними...

Начнём с того, что эта история - не обо мне. Я - просто повсюду с рассказчицей. На ней, прямо скажем - и вижу всё, что видит она. Только понимаю немного больше... И хочу немного другого.

Этот мир — это зыбкая кожа: каждый штрих может изменить законы работы всего организма. Он рисует на мне синие узоры, зажигая под кожей свет, а я рискую нарисовать перья на собственных ногах, чтобы продолжать идти, когда камни уходят из-под пят. Взгляни ближе: здесь из одного беспечального прикосновения рождается целый континент. Стихия учится биться сердцем человека, а человек — говорить словом бога?Но учти: любой узор не содержит двух одинаковых линий.

Хочешь верь, хочешь нет, а это - автобиография. Ну, максимум автобиографии, какой я мог (смог?) напечатать.

Любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии. А отличима ли от технологии достаточно продвинутая магия?

- Свет мой, Зеркальце: скажи, что мне делать с тобой?
- Спросите меня, королева.
- Не соврешь?
- Не вправе.
- А чего не делать?
- Спрашивать меня, королева.
- О чём?
- Обо мне.

Ты уверен, что выдержишь встречу с мечто. А жить с ней рядом - сможешь?

Алан работал со многим. Изгонял и призывал бесов, создавал, терял и находил волшебные кольца, хранил Эдемское гранатовое вино в глиняной бутылке с семью печатями Соломона, потому что грех хорошо настаивается в пару джина - и не того, что мешают с тоником.