Матвей Неклюдов

Субботнее утро. Художник заканчивает картину, которую должны купить сегодня вечером. Он ждёт звонка, но телефон молчит. Мир начинает трещать по швам — время теряет форму, реальность смешивается с галлюцинациями, а голоса в голове звучат громче стука в дверь. Кто по ту сторону порога — покупатели, спасители или те, кто придёт забрать его самого?

«Голубой период Пикассо» — это история о том, как одержимость славой превращает творца в материал для собственного искусства. Короткая, вязкая, как засохшая краска, проза о цене, которую платишь за желание стать великим.

​Он искал абсолютного контроля над своим телом, но нашел лишь гниль. Его холодильник стал склепом, а жизнь — преддверием убоя. Эта история о том, как однажды грань между человеком и его едой стирается навсегда. «Рацион правильного питания» — это манифест распада, где каждый шаг приближает к финалу.

​Вторник уже близко.

Чернобыль — это не история о героизме. Это спуск в жерло, где грань между человеком и едой стирается навсегда. В рассказе «Нагоревший» радиация превращает быт в сюрреалистический кухонный ад: реактор становится мангалом, ликвидаторы — ингредиентами, а время — засохшей коркой, застрявшей в горле. Герой проходит путь от обычного подъезда до перекипевшего радиоактивного бульона под саркофагом, осознавая, что стал лишь порцией, которую система подает на стол вечности. Это жуткая метаморфоза того, кто пытался «приготовить» безопасность, но сам оказался «нагоревшим» на раскаленной решетке реальности. Психоделический опыт, в котором запах гари въедается в кожу, а финал приносит не спасение, а лишь долгожданную усталость. Кухня закрывается. Повар закончил смену.

​​«О чем шепчет небо» — это финал, в котором мир растворяется в бесконечном Маусинрамском ливне. Реальность трещит по швам: воздух становится водой, стены источают влагу, а электрические провода превращаются в змей, жаждущих короткого замыкания. Главный герой — запертый в четырех стенах диабетик, чья неутолимая жажда жизни превращается в физическое удушье. Это не просто наводнение, это сюрреалистическое погребение, где быт смешивается со скандинавским мифом, а каждая капля дождя бьет с силой свинцовой пули. Небо здесь не дарует свет, оно лишь затапливает легкие, превращая комнату в бездонный аквариум. Когда выход оказывается лишь метафорой смерти, остается только смотреть, как вода смывает остатки личности. Это история об окончательном растворении в стихии, которая не знает жалости к тем, кто слишком долго жаждал утоления.

​«Мед на правом» — это хроника распада, где физическая боль становится единственным якорем в реальности, стремительно теряющей очертания. Главный герой оказывается заперт в ловушке собственного тела, где «правый бок» — место комфорта, намазанное медом — становится зоной медленного самоубийства. Это история о том, как хроническая болезнь, нищета и одиночество превращают человека в разлагающийся объект, лишенный совести, но полный галлюцинаторной яркости. Болезнь здесь не просто диагноз, а метаморфоза: от человека остаются лишь онихогрифозные ногти, крысы и бесконечные дни, отсчитывающие угасание. Это исповедь того, кто предпочел сладкое оцепенение борьбе, добровольно погрузившись в липкую тину собственного конца. Мёд здесь — не лекарство, а сироп, в котором тонет душа.

​«В гостях у бабушки» — это сюрреалистический спуск в лимб, где детские воспоминания гниют быстрее, чем паркет старой «хрущевки». Герой продирается сквозь ледяной кошмар, чтобы оказаться в квартире, превратившейся в филиал преисподней. Здесь воздух густой от копоти, стены источают смрадный жир, а вместо родного уюта на диване застыл гнилостный фарш из плоти. Это не просто сон, это агрессивная галлюцинация, где реальность плавится, превращая привычный быт в тонущую подводную лодку. Что страшнее: осознать, что твой дом стал кладбищем, или обнаружить, что даже пробуждение не приносит спасения? Этот рассказ — висцеральный боди-хоррор о возвращении туда, где дом перестал быть домом, а любая дверь ведет лишь в беззубую пасть смерти. Здесь кошмар так же реален, как запах гари в твоих легких.

Спасаясь от парализующего ночного ужаса и того, что скрывается под кроватью, двенадцатилетний Лёня прячется в старом шкафу. В панике он забывает недавнее предостережение странного соседа: «Шкаф — это желудок, он переварит твое "сейчас"». Темные недра гардероба оказываются безжалостной ловушкой времени. Мальчик засыпает в кромешной тьме, а просыпается в 1992 году — в теле взрослого мужчины.

​Герой с ужасом осознает, что оказался в теле собственного отца, когда-то бесследно исчезнувшего. Теперь он заперт в прошлом, вынужденный изо дня в день смотреть на самого себя в младенчестве. Раздавленный виной за украденную у мальчика жизнь, он добровольно выбирает изгнание, шаг за шагом превращаясь в того самого пугающего соседа из своего детства, обреченного ждать десять лет ради одного предупреждения.

​Этот мрачный мистический рассказ о замкнутой временной петле исследует природу страха и неотвратимость судьбы. История показывает трагедию человека, который в попытке сбежать от монстра сам станов

​В Министерстве Контроля Над Реальностью Сознания (МКНРС) не любят лишних вопросов. Здесь реальность течет сквозь пальцы, как гной из раны, а засор в мироздании пробивают обычным вантузом. Рутра, уставший адепт вантуза с артрозными коленями, отправляется в ледяной ад Северной Контумелии. В его арсенале: чехол с инструментом, синий галстук и единственная чистая вещь в этом мире — трусы из розового ситца в мелкий цветочек.

​На перроне «Тимор», где скамейки сделаны из застывшего холодца, а под бетоном ворчат недовольные из сорок восьмого, Рутре предстоит уплотнить зыбкую субстанцию бытия. Ведь если он не справится, Арнольд де Вуд запретит ему пользоваться левым локтем по воскресеньям. Критика VIXI начинается там, где застывает время, а реальность пахнет прелой резиной.

​В тексте есть: нигилизм, философия, абсурд, вантуз, розовые трусы, артроз и Министерство.

"Слишком много места занимал. Пришлось сократить до воспоминания". В этой фразе — вся суть ухода близкого человека.

​Рассказ-реквием о деде, который не ушёл, а просто сменил форму, став частью города, гулом кранов и тишиной в разрыве серых туч. Автор исследует тонкую грань между тактильной памятью (хруст изюма, холод лопаты) и метафизическим присутствием. Это честный взгляд подростка на смерть, где нет места розовым соплям, но есть суровое понимание: правда всегда пахнет дождем и сырой землей. А заикание — это лишь трещина, сквозь которую пробивается настоящий свет

1907 год. Рифейские горы дышат холодом, а великая империя — предчувствием конца».

​В заброшенном поселке Куделька время замерло, пропитавшись запахом навоза и дыма. Пока столицы сотрясают реформы Столыпина и суды над социал-демократами, в каменных стенах школы №1 города Асбеста начинается другая война — тихая, но беспощадная.

​Матвей Нехлюдов — не просто ученик. Он — дитя абсурда, медленно сходящее с ума под скрип грифелей и гул чужих голосов. Его заикание — это не дефект, а протест против мира, который слишком прост для его мыслей. Это история о человеке, который пытается найти «маяк» в густом тумане системы, где сложность считается болезнью, а уникальность — преступлением.

​Сможет ли один «гвоздь», вырванный из гнилой доски, устоять против ветра истории? Или он будет пережеван «инкубатором», превратившись в очередную цифру в архиве исправлений

​В центре творческого поиска автора стоит философия преодоления. Сборник открывается циклом «Молчание Заратустры», где тишина осмысляется как кузница воли и истинного слова. Автор вступает в диалог с Фридрихом Ницше, провозглашая смерть старых богов не как финал, а как трагическое рождение Сверхчеловека, вынужденного лепить «алмазный сад» из первичного хаоса.