Лисицын Игорь

Семь нот
Часть первая. 1987
Валерию было четырнадцать, и его неокрепшее сознание этот год перевернул окончательно.
Музыка.
Раньше она была просто фоном: пионерские горны в лагере, пластинки из отцовского серванта с тягучими ВИА, радио «Маяк» на кухне. А в 87-м она вдруг стала всем. Нет, не всем — она стала стеной, за которой можно было укрыться от серой одинаковости улиц, от школьной зубрежки и от вечных вопросов родителей: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»
Новые телепрограммы по ночам показывали что-то невероятное. Там были люди в узких джинсах, с длинными волосами и злыми, понимающими лицами. Они не пели о Ленине и комсомоле. Они орали о свободе, о стенах, о переменах. Это была бунтарская музыка, та самая, которую Валерий никогда не слышал, но словно ждал всю жизнь.
С музыкой жить стало проще. Она четко делила мир на «своих» и «чужих», на «нас» и «их». Молодежь в городе, как и везде, раскололась на неформальные объединения, о которых с утра до вечера талдычили с экранов и писали в газетах с ноткой тревоги. Только в их городе эта система координат дала сбой.
Главной силой здесь были уличные группировки — парни с окраин, жившие по понятиям «свояк — чужак» и «район — не район». И они, как ни странно, называли «неформалами» не себя, а тех одиночек, кто слушал рок или пытался носить косухи. Хотя кто же был большим неформалом, чем они сами? Это была субкультура большинства, которая пока только формировалась, но уже чувствовала свою силу. Скоро, пройдя через лихие девяностые, она укрепится при власти и станет официальной культурой общества. А пока она искала свой стиль.
В городе Валерия этот стиль называли коротко и ёмко — «нарк». Слово это не имело отношения к запрещенным веществам, а обозначало принадлежность к той самой уличной массе. И стиль этот был подчеркнуто униформен.
«Нарки» носили или короткие джинсы, или широкие штаны-«трубы» (те самые, «с парохода»), которые через пару лет все поголовно сменят на спортивные костюмы. К коротким джинсам полагались яркие высокие носки — обязательно красные или жёлтые. Их должно быть видно. Это был важный атрибут, знак качества. Прическа — полубокс, но с длинной, тщательно вычесанной челкой. Некоторые отращивали ее до самого подбородка, оголяя затылок и виски. Это называлось самовыражением, но на деле было такой же обязательной униформой, как армейские берцы или галстук.
В той, массовой, жизни всё было просто. В магнитофонах у всех крутилось одно и то же. Цой, Кинчев, «Наутилус» гремели из каждой форточки. Рядом с ними уживались «Черный кофе», «Мираж» и «Ласковый май». Выделиться можно было только уйдя в тяжеляк. Металл был на пике, но оставался уделом избранных — слишком уж дорого стоила настоящая кожа с клепками и соответствующая обувь. Единственное, что мог позволить себе простой пацан, — отрезать пальцы на старых дермантиновых перчатках бати и гордо щеголять в них, демонстрируя причастность к миру хэви-метал.
В этом противостоянии массовость «нарков» выглядела убедительнее. Их было много, они были везде, и их стиль хоть и был уродлив, но был един. Искателям самовыражения оставалось только ждать своего времени.
Часть вторая. Здесь и сейчас.
«— Лето и пистолеты! Щас Вагнера подъедут!»
Портативная колонка на дне блиндажа надрывалась басами, от которых мелкая щебенка на полу мелко вибрировала. Утеплитель ходил ходуном.
Валерий достал мятую пачку сигарет и жестом показал, что выходит наружу.
За последний год он слышал эту песню бесконечное число раз — в машинах на выезде, в курилках, в редкие минуты затишья, когда бойцы включали музыку, чтобы заглушить тишину, которая давила сильнее канонады. Но если бы его сейчас разбудили среди ночи и попросили напеть хоть что-то, кроме припева, он бы не смог. Слова проходили сквозь сознание, не задерживаясь, как вода сквозь сито.
Странное дело. К своему нынешнему возрасту Валерий прослушал всё. У него было время. В девяностые он глотал кассеты с западным роком, в нулевые с головой ушел в альтернативу, потом был джаз, потом короткий, но страстный роман с классикой. Он неплохо разбирался в течениях и направлениях, мог поддержать разговор о Бобе Дилане или Бьорк И в какой-то момент, задолго до всего этого, он поймал себя на мысли, что давно не слышит ничего нового. Ничего, что цепляло бы по-настоящему, до мурашек, до дрожи в коленях, как тогда, в 87-м.
Новых исполнителей он не понимал. Казалось, они существуют в каком-то параллельном мире, где главное — бит и синтезаторная "подкладка". Старые, проверенные временем, стали скучны. Он пробовал переслушивать то, от чего когда-то сносило крышу. Многое теперь казалось наивным, сырым и сильно переоцененным. Он ни за что не стал бы слушать это сейчас добровольно. И, что было совсем странно, он перестал понимать, зачем вообще нужна современная музыка.
Раньше она переворачивала сознание. Она разрушала стены. Она заставляла думать. Слова Виктора Цоя или Егора Летова были не просто текстом — они были отмычками к реальности. Нынешняя же музыка была идеально вылизанной коммерческой продукцией. Пустые треки, которые после сотен прослушиваний не оставляют в голове ничего, кроме заезженного куплета припева. Слова? Какие слова? Там нет слов, там есть фонетика, удачно ложащаяся на бит.
Кому это нужно? Исполнителям — для заработка. Лейблам — для денег. Может, для танцев? Для веселья? Валерий как-то слышал, как молодые пацаны в увольнении обсуждали музыку. Один серьезно говорил, что под Кадышеву хорошо «отрываться», потому что душевно, а под Буланову — грустить. И в голосе его не было ни грамма иронии. Это было искренне.
«Разве, что скучно без музыки пить», — подумал Валерий, затягиваясь.
Он вспомнил бары в тыловых городках. Там всегда происходило одно и то же: посетители, поднявшиеся после второй-третьей рюмки, подходят к стойке или к кому-то с колонкой и просят: «Слышь, выруби это... поставь что-нибудь старое, доброе». И "Ласковый май", который он презирал в юности, вдруг звучал как гимн потерянному раю. Не зря сейчас столько каверов. Спрос рождает предложение. Люди хотят слышать знакомые мелодии, обернутые в новую, модную упаковку.
Может, музыка действительно дошла до своего финала? Нот всего семь. Комбинаций из семи нот — бесконечное множество, но, возможно, всё действительно уже было. Все мелодии написаны, все рифмы использованы, все чувства выражены. Осталась только эксплуатация, переработка отходов.
Он списал это на возраст. И на время. На это тяжелое время, которое больше напоминало жизнь в двух разных реальностях сразу. В одной — здесь, в окопах, — реальность была предельно простой и ясной. В другой, которая осталась там, за перевалом, в городах, где играет музыка и люди просят поставить «старое-доброе», реальность была призрачной и непонятной.
Свист снаряда не был похож ни на один музыкальный инструмент. Это был чистый, нарастающий ужас, переходящий в визг.
Валерий не побежал. Он просто сгруппировался и скатился в блиндаж, больно ударившись плечом о косяк.
— Твою мать! — выдохнул он, когда земля дрогнула и с потолка посыпался песок.
Колонка все еще играла, но песня сменилась. Кто-то нашел волну с шансоном. Надрывный голос пел про «сирень» и «кресты».
Валерий закрыл глаза. Какая уж тут, к черту, музыка? Тут бы в живых остаться.
Пульс стучал в висках, заглушая динамики. Сердце выбивало свой собственный, древний ритм — ритм страха и адреналина. И в этом ритме не было ни одной ноты из тех семи, что когда-то перевернули его неокрепшее сознание.
Он вдруг подумал о том пареньке, который остался там, в 1987-м. Что бы тот сказал, увидев его сейчас? Осудил бы за то, что он разлюбил Цоя? Или, может быть, наоборот, понял бы, что настоящая музыка — она не в колонках.
Она звучит сейчас. В свисте снарядов, в мате, в тяжелом дыхании людей, прижавшихся друг к другу в сырой земле.
Валерий открыл глаза. Боец напротив, молодой совсем, лет двадцати, трясущимися руками пытался прикурить сигарету от сырой спички. Валерий молча протянул ему свою зажигалку. Парень кивнул, благодарно улыбнувшись.
Из колонки все так же надрывался шансон.
И Валерий понял: за музыку можно не переживать. Она никуда не денется. Просто в разные времена она звучит по-разному. Иногда это гимн, иногда — колыбельная, иногда — просто шум, за которым люди прячутся от тишины. А иногда — это стук собственного сердца, который заглушает всё.
Снаружи снова засвистело. Но сейчас Валерий даже не вздрогнул. Он просто ждал. Когда шум стихнет, чтобы можно было выйти и затянуться новой сигаретой под некрасивое, чужое небо, которое было единственной реальностью, где семи нот хватало с лихвой.