Дмитрий Окуловский

Я тридцать лет строил фармацевтический завод. В день, когда его продали, меня не пустили через проходную. Там сердце и остановилось.

Очнулся я в Петербурге 1893 года, за прилавком аптеки на Литейном, в теле помощника Николая Грачёва. Грачёва весь квартал знает как вора. Аптеку завтра опишут за долги покойного хозяина, управляющий сбежал к конкуренту, вдова не верит ни одному моему слову. А на город идёт холера.

Лечить мне нельзя: ни звания, ни права. Зато я умею то, чего здесь не умеет никто, — делать лекарства, которые работают.

Один раз у меня уже отняли дело. Второй раз я своё не отдам.

Пустым меня зовут с восьмого класса.

У всех в четырнадцать открываются шесть характеристик. Цифры смешные, тройки-четвёрки, но они есть, и дальше от них пляшет вся жизнь: разряд, допуск, работа. У меня не открылось ни одной. Вместо них — карман на двести граммов. Шесть лет я складывал туда ключи от квартиры и ничего умнее не придумал.

Потом умер отец. Осталась ипотека, мать, которая тянет смены на скорой, и сестра в восьмом классе.

В понедельник пришла бумага из банка. Двадцать семь дней — и квартиру забирают.

Работы у меня нет. Уровня нет. В лицензированную контору с пустым профилем не берут даже полы мыть.

Зато за путями стоят три списанные дыры, куда лезут те, кому терять уже нечего. Оттуда, говорят, не выходят: те, кто внутри, чуют уровень и находят человека в полной темноте.

А во мне чуять нечего.

Проверять это я пойду сегодня ночью.

Сорок пять лет, две войны, колено, которое ноет к дождю, и ни одного своего ребёнка. Помер я, между прочим, героически — из горящего дома чужих детей вытаскивал. Очнулся в другом мире, в чужом теле. Тоже, кстати, в горящем доме. Традиция, видимо.

Итого имею: троих детей, которые зовут меня папой, пенсию, на которую не прожить, и проснувшийся дар. Мелочь, казалось бы, — только в этом мире дар просыпается у подростков. У сорокапятилетних — никогда. Последний такой случай был тысячу лет назад, и чем он кончился, мне рассказывать почему-то никто не хочет.

Выбор мне предложили богатый: браслет-подавитель, от которого я помру к вечеру, или парта в магической академии. Среди шестнадцатилетних. В десятке «Ж» — куда сливают безнадёжных. Местные остряки зовут его «Яслями».

Ладно. Я двадцать лет делал из вчерашних школьников солдат. Разберёмся и с этими.

Одно смущает: жена этого тела погибла шесть лет назад «при исполнении». И чем дальше, тем меньше я верю в «при исполнении».