Написал комментарий к посту Музыку я разъял, как труп, или физика и лирика в фэнтези
Вот насчёт нейросетей я бы как раз поспорил. Мне совсем не кажется, что нейрогенерации по определению могут быть только простыми. Более того, думаю, последствия массового взаимодействия людей с ИИ будут гораздо сложнее простого увеличения количества примитивных текстов.
Тут для меня смешиваются сразу несколько разных вопросов. Один касается того, как постоянное взаимодействие с ИИ меняет самого человека. Другой - что происходит с интеллектуальным трудом, когда множество отдельных операций, которые раньше считались прерогативой только образованных и развитых людей, резко дешевеет. А применительно к литературе отдельно интересны две вещи: что станет с привычной книгой и писательством, и обязана ли сама литература вообще оставаться статическим текстом.
Начать можно с самого человека.
Нейросеть - довольно странный усилитель. Она усиливает не столько ум человека сам по себе, сколько сложившийся способ обращения человека с собственным мышлением.
Человек, привыкший проверять свою картину мира, искать контраргументы, замечать нестыковки и ставить сложные задачи, получает почти бесплатного собеседника, способного проделывать огромный объём промежуточной работы. Человек, которому прежде всего нужны готовые ответы, подтверждение собственной картины мира и развлечение, получает идеальный аппарат именно для этого.
Совершенно не обязательно, что первый из них изначально намного умнее второго. Любопытный и склонный учиться человек со средними способностями может выиграть от ИИ гораздо больше просто умного человека, который построит с его помощью идеальную машину рационализации собственных взглядов.
Получается петля обратной связи: человек выбирает определённый способ использования нейросети, нейросеть постепенно меняет его собственные привычки мышления, а уже изменившийся человек начинает несколько иначе пользоваться нейросетью. За годы такого взаимодействия исходно довольно близкие люди могут разойтись очень далеко.
И именно эти изменения принципиальны, когда мы говорим об отдалённых последствиях использования нейросетей. Какие-то способности мы, видимо, потеряем просто потому, что их больше невыгодно поддерживать. Я уже сейчас не очень понимаю, зачем человеку специально учиться вручную составлять хорошую сводку большого массива информации, если машина делает это быстрее и почти всегда лучше. Мы не считаем страшной культурной катастрофой то, что разучились извлекать квадратный корень столбиком.
Освободившиеся время и внимание можно будет тратить на работу уровнем выше. Человек будущего, возможно, будет гораздо хуже нас уметь самостоятельно сводить сотню документов и при этом гораздо лучше разбираться в предметах, для понимания которых надо прочесть эту сотню документов просто потому, что промежуточная операция стала почти бесплатной.
Одновременно мы будем невольно перенимать что-то от постоянного машинного собеседника: более сложное построение речи, привычку структурировать вопрос, какие-то формы вежливости, способы аргументации - и дурные штампы тоже. Человек хорошо обезьянничает, а нейросеть становится не просто инструментом, а частью культурной и интеллектуальной среды, в которой он проводит заметную часть жизни.
Так что я бы ожидал не всеобщего отупления и не всеобщего поумнения, а довольно сильной перестройки когнитивного профиля людей и, вероятно, увеличения различий между ними. И, если додумывать эту мысль до радикальности, то получается мир, где всё производство и быт делается машинами, большая часть человечества счастлива, потребляя идеально подходящие им способы получения удовольствия, а меньшая - помогает машинам управлять этим и по сравнению с нами - находится на недосягаемом интеллектуальном уровне. Разумеется, реальность сложнее устроена и именно так вряд ли будет, но эта модель вполне правдоподобна в части сепарации людского общества.
С тем, как ИИ меняет самого человека, тесно связано и изменение интеллектуального труда.
Тут мне особенно близка аналогия с программированием. Но её, пожалуй, надо чуть объяснить, потому что речь не просто о том, что нейросеть теперь умеет писать код вместо программиста.
В программировании есть по меньшей мере два разных слоя работы. Сначала надо понять, что именно ты хочешь построить, как должна вести себя система, из каких частей состоять и как эти части будут взаимодействовать. А потом этот замысел приходится довести до конкретной исполнимой формы. Там, где человеку достаточно сказать "ну здесь понятно, что имеется в виду", программа требует конкретного поведения.
Исторически именно этот второй слой и занимал огромную часть труда программиста. Замысел превращался в тысячи строк кода, и способность хорошо проделывать такое превращение была самостоятельной и сложной профессиональной компетенцией.
Причём кодирование вовсе не является механической записью уже готовой мысли. Пока доходишь до конкретной реализации, постоянно обнаруживаешь дырки в исходном замысле, меняешь архитектуру, иногда вообще понимаешь, что первоначальная идея не работает. Реализация сама становится частью процесса мышления.
Сейчас стоимость перехода от замысла к реализации резко падает. Машина уже довольно хорошо способна взять описание того, что нужно, и произвести значительную часть конкретного кода. Человеку всё больше приходится решать, что вообще надо строить, правильно ли машина поняла задачу, где предложила красивую глупость, какие ограничения существенны и действительно ли получившаяся система решает исходную проблему.
То есть если машина научилась писать код, из этого совершенно не следует, что она тем самым заменила хорошего программиста. Скорее меняется значение слов "хороший программист".
Но программирование здесь интересно мне ещё и как пример более общего изменения.
Когда ИИ достаточно хорошо закрывает множество специфических операций, человеку становится проще вести гораздо большую часть замысла целиком, не передавая каждый следующий кусок отдельному специалисту.
Раньше для реализации некоторой идеи требовалась команда из многих специалистов: программиста, дизайнера, аналитика, редактора и ещё нескольких. При этом человек, которому принадлежал сам замысел, неизбежно терял часть контроля на каждом переходе между специальностями.
С ИИ во множестве задач отдельный специалист перестаёт быть обязательным посредником при каждом выходе за границу основной компетенции человека.
В сложной программной системе хороший программист, конечно, никуда не денется. Но отдельный программист уже будет нужен далеко не в каждом проекте, где возникает необходимость что-то запрограммировать. Биолог сможет сам сделать исследовательский инструмент, историк обработать данные, инженер собрать интерфейс. Человек с цельным замыслом сможет дотянуться до нескольких соседних профессий настолько далеко, насколько требует его задача.
Поэтому дело может оказаться не столько в кратном росте производительности каждого специалиста, сколько в изменении самой степени разделения интеллектуального труда. Человек, усиленный ИИ, становится способен удерживать большую часть проекта целиком, не дробя его на столько независимых профессиональных функций.
И вот здесь мы можем построить аналогию между писательством и программированием.
"Построение" книги сходно с построением программного продукта в том, что между замыслом и конечным произведением тоже лежит огромный слой специальной реализации.
У писателя существует очень многое до окончательного текста: мир, люди, сцены, отношения, конфликт, ощущение, иногда сложная мысль, которая ещё вообще не представлена в виде готовых предложений.
А затем всё это надо вербализовать и превратить в конкретную последовательность фраз.
Это тоже огромная самостоятельная работа, и она тоже не является простой стенографией уже готового замысла. В процессе написания писатель сам что-то обнаруживает, уточняет, меняет персонажа, перестраивает сцену, а иногда, только формулируя предложение, понимает, что вообще хотел сказать.
Поэтому главный вопрос для меня не в том, сможет ли нейросеть хорошо писать фразы - почти наверняка сможет. Когда-то она не умела хорошо писать код - сейчас она делает это почти на уровне лучших специалистов-людей.
Интереснее другое: какая доля собственно литературного творчества находится в этом последнем переходе от внутреннего замысла к тексту, а какая лежит выше и глубже него?
И вот тут мне самому очень интересно ваше мнение как профессионального писателя.
Если вербализация является неотделимой частью рождения литературной мысли, её автоматизация действительно может отнять у писателя что-то фундаментальное.
А если значительная часть главного происходит раньше, в способности увидеть человека, придумать ситуацию, построить мир, удержать сложный конфликт, выбрать из десятков вариантов нужный, почувствовать фальшь, найти новую оптику, понять, зачем вообще должно существовать произведение, то мы увидим скорее то же изменение уровня работы, которое сейчас начинается в программировании.
Человек меньше занимается ручным производством конечной формы и больше самим замыслом, выбором, критикой и удержанием целого.
Из автоматизации вербализации следуют, по-моему, два разных эффекта.
Первый очевиден: уже существующему писателю становится намного легче производить текст.
Но второй, возможно, интереснее: меняется само множество людей, которые вообще способны стать авторами.
В мире наверняка огромное количество умных, живых и интересных людей, специалистов в своих областях, людей с необычным опытом или просто с очень своеобразной картиной мира, которым действительно есть что сказать, но которые никогда не стали бы писателями. Не потому, что им нечего сказать, а потому, что между тем, что находится у них в голове, и хорошим литературным текстом лежит отдельный огромный труд по вербализации, учиться которой у них нет и, может быть, никогда не будет возможности или желания.
Умение видеть человека и умение написать хороший диалог не одно и то же. Знать изнутри, как устроена редкая профессия, ещё не значит уметь превратить это знание в роман.
Сегодня высокий порог вербализации отсеивает значительную часть таких людей как потенциальных авторов.
Нейросеть способна сильно снизить именно этот барьер.
Но, конечно, из этого совсем не следует, что хороший инженер с нейросетью автоматически становится хорошим писателем. Вербализация только одно из бутылочных горлышек. Остаются композиция, вкус, способность выбирать существенное, понимать чужого человека, удерживать большое произведение целиком и вообще иметь что-то стоящее того, чтобы быть рассказанным.
Просто один довольно специфический навык перестаёт заранее закрывать вход человеку, у которого многое остальное уже есть.
Поэтому я совсем не уверен, что падение стоимости хорошей вербализации в итоге обеднит литературу. Одновременно с океаном гладкого нейрошлака в неё может прийти множество людей, которых старый механизм отбора просто не пропускал.
И, возможно, это будет даже важнее того, что хороший писатель сможет выпускать больше книг в единицу времени.
Может ослабнуть сама профессиональная граница писателя. Инженер однажды напишет замечательную НФ именно потому, что ему понадобилось выразить одну идею, а потом больше никогда ничего не напишет. Антрополог создаст один удивительный фэнтезийный мир. Врач превратит сорок лет наблюдений за людьми в роман, который без машины просто никогда бы не смог написать на нужном литературном уровне.
В литературу сможет легче проникать опыт людей, которые всю жизнь занимались чем-то совсем другим и именно поэтому видели то, чего профессиональный литератор мог никогда не видеть.
Изменится и относительная ценность разных писательских способностей. Человек с великолепным воображением, психологическим зрением и моделью мира, но посредственным слогом сегодня почти обречён сильно уступать прекрасному стилисту. Если окончательная вербализация резко дешевеет, этот баланс станет другим.
Возникнет довольно забавная ситуация: хорошо писать станет легче, а быть хорошим писателем, возможно, нет.
Но пока я всё ещё говорю об обычной литературе.
Предположим, что ничего революционного с формой книги не произошло. Автор каким-то новым способом производит всё тот же законченный статический текст, а читатель потом его читает.
Даже при этом предположении литературная среда, думаю, изменится очень сильно.
Количество текстов действительно вырастет чудовищно, причём не только потому, что существующие писатели смогут писать быстрее. Порог входа упадёт, появятся миллионы людей, которые раньше вообще не дошли бы до законченного текста, плюс огромный пласт почти полностью автоматического производства.
Низовой рынок литературы, подозреваю, довольно быстро уйдёт не отдельным авторам с нейросетью, а большим системам автоматического производства текста - например, тому же АТ. Зачем ему отдельные авторы-любители как производители такого контента, если тексты сходного или лучшего качества можно дешевле производить самому, используя готовые программные комплексы и нескольких нейронастройщиков-мастеров на зарплате?
Если человеку сегодня вечером хочется определённого типа любовной истории, зачем эта история должна существовать заранее?
Система знает его вкусы, прошлое чтение, может быть даже нынешнее настроение. За несколько минут строит произведение, прогоняет его через собственных критиков, исправляет слабые места и выдаёт ровно то, что требуется.
Но даже такой роман пока остаётся обычной книгой в важном смысле. Его могли создать специально для одного человека пять минут назад, но после создания это всё равно законченная последовательность текста. Читатель её получает и читает.
Конкурентом массового писателя становится уже не другой массовый писатель с нейросетью, а литературное производство, которому отдельный автор вообще не нужен.
С другой стороны литературного процесса те же нейросети дают почти симметричный эффект.
Да, нейросети чудовищно раздуют море литературы. Но те же нейросети радикально улучшат возможность в этом море искать.
Сегодня проблема не только в том, что хороших книг мало. Даже если они существуют, читатель физически не способен прочитать миллион произведений, чтобы найти десять своих.
А теперь впервые появляется посредник, который способен прочесть этот миллион за него: не нынешняя рекомендательная система, которая знает жанр, рейтинг и что покупали люди, читавшие похожую книгу, а настоящий персональный ИИ-критик и рекомендатор, которому можно показать десятки любимых и нелюбимых произведений и довольно подробно объяснить, что именно в них нравится и не нравится.
Найди мне сложное устройство общества, без подростковой статусной фантазии, с хорошо работающими персонажами, с таким-то ощущением тайны, но без вот этого типа авторской морали. Вот пять книг, которые формально подходят под описание, но я их терпеть не могу, разберись почему.
И он способен не сравнить аннотации, а предварительно прочитать сами книги.
Поэтому литературное море может стать в тысячу раз больше, но находить в нём интересное лично тебе при этом станет принципиально легче.
Получается любопытная симметрия. ИИ одновременно резко удешевляет производство текста и предварительное чтение огромного количества текстов ради отбора. После информационного взрыва дефицит просто перемещается выше.
На стороне автора это необычный замысел, опыт, модель мира, вкус, способность увидеть то, чего раньше никто не видел.
На стороне читателя остаются время и внимание.
А на уровне культуры остаётся ещё более редкий ресурс: коллективное внимание, способность сделать некоторый мир или произведение общей точкой отсчёта для миллионов людей. Дефицит этого ресурса, конечно, немедленно создаст совершенно замечательную новую ситуацию: писатели начнут оптимизировать произведения не только под читателей, но и под ИИ-критиков, которые решают, каким читателям их показать :)
Это уже будет не совсем нынешняя поисковая оптимизация. Агент-критик прочитает всё произведение - и поймёт его, поэтому просто правильные слова в аннотации не помогут абсолютно. Но начнётся следующий этап гонки: как сделать так, чтобы машина правильно распознала достоинства текста, как заставить её переоценить произведение, как отличить настоящее качество от текста, специально оптимизированного для машинной оценки.
Потом появятся критики, устойчивые к таким методам, и методы, устойчивые к критикам.
То есть рядом с новой системой производства литературы возникнет и новая система распределения человеческого внимания.
И здесь возникает интересный вопрос о роли человеческого автора. Что останется за ним в мире, где машина научится очень хорошо обслуживать уже сформированный вкус читателя?
Мне кажется, прежде всего генерация принципиально нового - того, чего читатель ещё сам не умеет хотеть. Настоящая новая эстетика, новый способ видеть человека, новый тип конфликта или новый мир ценны в том числе тем, что читатель ещё не способен полностью сформулировать запрос на них. До встречи с ними он не знает, чего именно ему не хватает.
Возможно, именно это и станет той частью авторства, что человек будет привносить в совместное с ИИ творчество.
И всё сказанное до сих пор, при всей его радикальности, ещё не требует изменения самой формы литературы.
Мы просто взяли привычную книгу и заменили способ её производства, круг возможных авторов, экономику производства, механизм поиска и распределение внимания.
Но гораздо радикальнее другой вопрос: почему конечным объектом вообще должна оставаться законченная последовательность текста?
Вот здесь, мне кажется, начинаются уже действительно новые формы литературы.
Например, вполне естественно появление динамической книги, чего-то вроде почти полностью текстовой интерактивной новеллы, но без заранее написанного дерева вариантов.
Она всё ещё прежде всего читается. Только произведение уже не обязано существовать целиком до начала чтения и не обязано становиться окончательно фиксированным после первых сгенерированных страниц.
Мне интересен второстепенный персонаж, и я могу провести с ним больше времени. Хочу узнать, что происходило в другом городе в те же годы, и повествование способно туда уйти. Интересно, что стало с человеком через двадцать лет, и его история продолжается. Можно попробовать поступить так, как автор вообще не предусматривал.
Причём выборы даже не обязаны быть явными. Никаких регулярных "пойти налево / пойти направо". Книга может просто менять глубину и направление рассказа, понимая по самому взаимодействию, на что читатель обращает внимание.
А следующим шагом литературным объектом становится уже не текст, а порождающий мир.
У него есть история, персонажи, онтология, социальное устройство, эстетика, возможно некоторое каноническое ядро. Есть вещи, которые действительно произошли и не меняются. Есть характеры, которые должны сохранять себя даже в ситуациях, никогда не придуманных автором. Есть пределы того, что вообще может случиться в этом мире.
Но вокруг этого существует огромное множество возможных историй.
То есть писатель создаёт уже не одну последовательность слов, а некоторое пространство потенциальных произведений.
В таком произведении ваш исходный спор о миростроительстве внезапно становится совсем не отвлечённым.
В обычном романе автор способен довольно долго скрывать отсутствие мира за декорацией, потому что читателя ведут по единственной заранее проложенной дороге. Не надо выяснять, что находится за этим домом, если герой туда никогда не пойдёт.
В динамическом произведении читатель туда пойдёт.
Он поговорит не с королём, а с мельником. Попробует использовать магию не так, как было предусмотрено сюжетной сценой. Спросит, чем живёт этот город. Уедет в провинцию, которую автор обозначил одним названием.
И система должна будет продолжить мир.
Тогда очень быстро выяснится, есть ли он вообще за пределами декораций.
Поэтому я вполне допускаю смешной парадокс: нейросети одновременно создадут океан крайне примитивной литературы и резко повысят требования к настоящему миростроительству в верхнем сегменте.
Новая форма произведения отдельно меняет и положение фанфиков.
Сегодня есть канон, созданный автором, а потом какие-то посторонние люди берут его персонажей и мир и продолжают писать уже свои произведения. Но если сам нормальный способ потребления произведения предполагает возможность продолжать жить внутри него, бинарность канон / фанфик начинает разрушаться.
И сам фанфик при этом, думаю, довольно быстро потеряет нынешний полумаргинальный статус. Использование чужого мира для новых историй перестанет быть отдельной субкультурной практикой и может стать одним из обычных способов потребления популярной вселенной.
Скорее появится целый спектр: жёсткое каноническое ядро, разрешённые ответвления, авторизованные модели героев, персональные истории, коллективные ветви, совершенно внешние переработки.
Ты уже не просто покупаешь книгу о Хогвартсе - ты получаешь доступ к Хогвартсу.
И тогда право на хороший мир и персонажей может оказаться намного ценнее права на конкретную последовательность текста.
Причём здесь особенно хорошо видно ограничение коллективного внимания, о котором я говорил выше.
Мы можем создать миллиард миров, но не можем сделать миллиард миров общеизвестными. Поэтому я бы скорее ожидал не взрыва количества культурно значимых новых вселенных, а чудовищного разрастания тех относительно немногих, которым уже удалось захватить внимание людей.
Условный "Гарри Поттер" будущего может оказаться не семью книгами плюс фанфиками, а огромным живым литературным пространством с каноническим ядром и миллионами производных историй.
Но что тогда останется от общей книги?
Сегодня миллионы людей читают примерно одного и того же "Гарри Поттера". Именно поэтому он не только личное переживание каждого читателя, но и общий культурный объект. Можно спорить о Снейпе или Дамблдоре, подразумевая одни и те же события.
Если же один читатель провёл триста часов в собственной ветке Хогвартса, у другого Невилл стал центральным персонажем, а третий прожил совершенно другую историю после окончания школы, индивидуальный опыт становится гораздо богаче, но общая книга начинает растворяться.
И поэтому вполне возможно, что жёсткий неизменяемый канон не исчезнет даже там, где технически его уже ничто не требует. Он будет нужен как общий культурный каркас, вокруг которого могут расти персональные и коллективные ответвления.
То есть статичность произведения может частично сохраниться уже не из-за технологического ограничения, а ради общего пространства между читателями.
Но у динамической литературы есть и другая опасность, которой у обычной книги в такой степени нет.
Если произведение научится слишком хорошо удовлетворять читателя, оно может перестать быть встречей с чужим сознанием и превратиться в идеально отполированное зеркало.
А одна из важнейших функций литературы для меня состоит как раз в обратном. Она заставляет провести время с человеком, которого сам бы не выбрал, увидеть неприятную мысль, пройти через событие, которого не хочется, или вообще открыть ценность, которой раньше не замечал.
Поэтому хороший автор динамического произведения, возможно, будет проектировать не только пространство вариантов, но и границы персонализации. Вот здесь произведение приспосабливается к читателю, а вот здесь нет, потому что иначе исчезнет то, что автор хотел ему показать.
Написал комментарий к посту Музыку я разъял, как труп, или физика и лирика в фэнтези
(продолжение - не уместилось в одном комментарии)
Вот из сочетания всех этих разных изменений у меня и возникает ощущение, что мы сейчас находимся в довольно необычной исторической точке.
Не потому, что существует одна технология, из которой линейно следует один новый мир.
Наоборот, одна и та же технология одновременно начинает вмешиваться в несколько относительно самостоятельных вещей: в наши когнитивные привычки, в разделение интеллектуального труда, в профессиональные границы, в стоимость производства культурного продукта, в способы его поиска и, возможно, в саму форму произведения.
Каждое изменение по отдельности ещё можно воспринимать как очередное удобство / непринципиальное улучшение, но они начинают накладываться друг на друга.
Неудивительно, что простецы воспринимают происходящее сейчас вполне буднично. Но для думающего человека масштаб качественных изменений, которые уже просматриваются в ближайшей и среднесрочной перспективе, просто завораживает.
Тут мне кажется полезной ещё одна аналогия - с законом Мура и кривыми Карлсона. Такие закономерности интересны не только как описание технического прогресса. Они показывают, насколько быстро дешевеет некоторая фундаментальная возможность, и тем самым становятся редким количественным показателем гораздо более широкого качественного преобразования общества.
Закон Мура формально описывал рост числа транзисторов, но практически означал длительное экспоненциальное удешевление вычислений. Из самой этой кривой нельзя было вывести ни персональный компьютер, ни интернет, ни смартфон. Но теперь хорошо видно, что она была одним из лучших количественных выражений компьютерно-телекоммуникационной революции, которая в итоге кардинально изменила то, как устроена обыденная жизнь.
С кривыми Карлсона происходит похожая вещь. Они описывают стремительное удешевление чтения и записи генетической информации. Биотехнологическая революция началась позже и проявляется медленнее: у живых систем есть собственные сроки воспроизводства и проверки, а медицина и сельское хозяйство обладают огромной инерцией, да и сама по себе жизнь устроена крайне сложно. Поэтому её последствия пока меньше бросаются в глаза. Но геномная диагностика, современная селекция, редактирование генов, новые способы разработки лекарств и постепенное превращение биологии в инженерную дисциплину уже вполне реальны.
Важнее всего здесь, по-моему, общий механизм. Каждый следующий порядок удешевления фундаментальной операции открывает целые классы применений, которые прежде были бессмысленны уже на уровне стоимости. Поэтому непрерывное количественное изменение одной базовой операции порождает множество качественных переломов в окружающей системе: меняется уже не отдельный инструмент и даже не отдельная отрасль, а структура связанных с ней профессий, институтов и повседневных практик.
С ИИ мы, похоже, видим третью такую кривую. Только теперь быстро дешевеет выполнение всё более широкого круга интеллектуальных операций определённого уровня. Причём значительная часть новых возможностей может распространяться через уже существующую цифровую инфраструктуру, а интеллектуальный труд присутствует почти в любой области человеческой деятельности и во многом определяет, как именно она меняется. Поэтому и разрыв между появлением технической возможности и массовым изменением практик здесь может оказаться короче, и вторичные последствия - шире.
С законом Мура мы смотрим на эту связь уже из будущего: количественная кривая успела развернуться в новый мир. С кривыми Карлсона мы, вероятно, находимся где-то в середине перехода. А в случае ИИ видим раннюю стадию, когда сама тенденция уже достаточно очевидна, но большая часть качественных последствий ещё скрыта инерцией существующих форм.
Эта аналогия, конечно, не доказывает ни один из описанных мной выше сценариев. Но всё же, если стоимость выполнения значительной части интеллектуальной работы действительно падает на порядки, то странным становится уже не ожидание серьёзных структурных перемен, а предположение, что прежнее разделение труда, профессиональные границы и способы производства культуры почему-то сохранятся.
Не в том смысле, что все обязаны немедленно объявить наступление новой эпохи. Но большая часть разговора об ИИ до сих пор идёт вокруг отдельных текущих возможностей и недостатков, тогда как гораздо интереснее, по-моему, смотреть на то, что произойдёт, когда множество таких изменений начнут работать одновременно и несколько лет подряд.
Внешне при этом почти всё ещё устроено привычно. Люди ходят на работу, пишут книги, учатся, программируют, ищут информацию примерно как десять лет назад.
Культурный и институциональный мир обладает огромной инерцией, поэтому некоторое время способен сохранять старые формы уже после того, как технологические причины того, что эти формы сложились именно таким образом, начинают исчезать.
Поэтому я думаю, что мы сейчас живём в эпоху перемен. Не в смысле, что завтра утром наступит новый мир. Скорее подготовительные изменения уже идут сразу по множеству направлений, а их взаимное наложение мы пока сильно недооцениваем просто в силу инерции мышления.
Не думаю, что через двадцать лет мы будем обсуждать нейросетевую литературу в сегодняшних категориях. Сами категории изменятся принципиально.
И отдельно хочу вернуться к вашей последней мысли о фэнтези на основе мифологического сознания.
Она мне особенно близка, причём собственный вкус в этом у меня довольно сильно поменялся с возрастом.
Когда я был мальчиком, значительная часть моего интереса к фэнтези была связана с обычной подростковой потребностью в личной силе, признании и повержении врагов. А поскольку склад ума у меня научный, то и фантазия о силе естественным образом превращалась в этакую научную магическую систему.
Есть законы. Есть возможности. Их можно понять. Понял глубже остальных - стал сильнее остальных. И поверг.
Очень удобная конструкция :)
Годы шли и естественным образом проблема признания и особенно повержения врагов перестала меня беспокоить, и вместе с этим такого рода магия стала куда менее интересной.
Тем более что для собственно интеллектуального эксперимента с устройством мира есть НФ, и, по-моему, она для этого лучше приспособлена.
А вот фэнтези способно дать то другое, что мне сейчас интересно: исследовать гораздо более древнее, детское, холистическое переживание реальности.
Мир, где вещь одновременно является самой собой и знаком. Где пространство обладает смыслом, а не только координатами. Где причина не обязательно механистична. Где субъект не до конца отделён от окружающего. Где чудо не представляет собой просто недостаточно изученную пока технологию.
То есть не отказаться от сложности ради магии, а построить другой тип сложности.
И тут мы забавно возвращаемся в самое начало разговора.
Можно сделать фэнтези совершенно непрозрачным, парадоксальным, мифологическим и при этом очень глубоким. И можно сделать огромное количество подробнейших законов магии, таблиц, государств и экономических механизмов, за которыми всё равно не будет ничего особенно сложного.
Реалистичность и когнитивная сложность вообще не одно и то же.
И хорошая мистика это прекрасно показывает. Мир может оставаться в дымке, но эта дымка ощущается как скрывающая огромный объём реальности, который просто не помещается в видимую часть текста.
А в плохом случае дымка скрывает фанерную стенку.
На первый взгляд эти две вещи могут показаться действительно похожими.
Наверное, поэтому мне сейчас интересно такое фэнтези, которое способно не объяснить чудо, а хотя бы ненадолго заставить меня почувствовать себя и мир вокруг меня - соединёнными - и другими.