Голодные игры - микрокритика

Автор: Рэйда Линн

Я, как всегда, отстал от жизни и взялся читать цикл C. Коллинз только прошлым летом - через много лет после того, как это было мейнстримом. Поскольку на макроуровне это произведение критиковали много и подробно, и уже сто раз сказали всё, что стоило сказать о душераздирающей абсурдности изображённой в тексте экономики, политики и уровне научного прогресса в Капитолии, не стану повторяться и сосредоточусь исключительно на микроуровне. То есть - не на основном сюжете и устройстве мира, а на частных, отвечающих за колорит произведения деталях, люто раздражавших меня своей тупостью.

Двое подростков, не особо напрягаясь (по большей части описывается, как они жрали и болтали) за одно не слишком раннее утро выловили примитивными удочками "дюжину рыбин", нарвали зелени и собрали "полведра земляники". При этом в нищем дистрикте, где все буквально пухнут с голода, никто, кроме этих двоих, не ловит рыбу и не собирает землянику. Взрослые, чьи дети постоянно голодают, не выходят за ограду из-за электрического тока. Электричество в дистрикте бывает только по два часа в день, но никто, кроме Китнисс с ее другом, не сообразил, что подачи тока на ограду без электричества быть не может, и не догадался ориентироваться по гудению проводов. Еще все боятся драконовских законов насчет браконьерства – настолько неумолимых, что Китнисс, которая начала охотиться в одиннадцатилетнем возрасте, ни разу за все эти годы не попалась, и настолько суровых, что представители власти, которые должны наказывать за нарушение этих законов, открыто покупают у Китнисс нелегально добытую дичь, и все взрослые на черном рынке дистрикта-12 могут это видеть.

Кроме электричества и «миротворцев», трусливых, никчемных взрослых останавливает то, что они до усрачки боятся живущих за оградой хищников - ведь эти хищники такие страшные, что двое подростков со слабеньким луком могут беспрепятственно шататься по лесу, сколько влезет, и даже расслабленно сидеть на травке и болтать.

Дальше Китнисс продолжает посвящать нас в тонкости своей тяжелой браконьерской жизни: "C Сальной Сэй надо поддерживать хорошие отношения. Кому еще всегда сбудешь дохлую дикую собаку? Специально мы на них не охотимся, но если они сами нападут, и прибьешь случайно пару-тройку, так не выбрасывать же — мясо есть мясо"

Прибьешь случайно пару-тройку, х-ха!.. Автор, вообще, представляет себе нападение стаи диких собак? Определённо нет, если он считает, что подростки, на которых напали озверевшие от голода одичавшие псы, «случайно», между делом, убьют «пару-тройку», а потом потащат трупы на продажу, а не поползут лечить и промывать рваные раны от укусов.

Во время описания пресловутой Жатвы все участники жеребьевки из Дистрикта-12 должны собраться на центральной площади. Утверждается, что их «несколько тысяч человек», хотя, если смотреть на то, как легко выбранный участник Игр в мгновения ока оказывается на сцене, проще предположить, что их несколько сотен. Но окей, примем как факт, что их несколько тысяч. Все равно, если у вас подростков от 12 до 18 лет – всего «несколько тысяч человек», то каков размер самого дистрикта? По логике вещей, ваш дистрикт, отвечающий за всю (!) угледобычу в государстве, должен представлять собой один не самый большой город. Откуда такие богатства у Капитолия, если он живёт за счёт двенадцати некрупных и страшно убогих городов?..

На протяжении всего романа автор назойливо вкручивает мысль, как ГГ прекрасно владеет луком и как это обеспечивает ей большое преимущество на Играх. Видимо, никто из тех трибутов-добровольцев, которые сознательно готовились к играм на выживание, просто не додумался сосредоточиться на овладении максимально дальнобойным оружием. Но даже это можно было бы стерпеть, если бы не конкретные формы, которые принимает у автора тема «Китнисс и стрельба из лука». Например, другой герой, который хвалит Китнесс, говорит о ее мастерстве – «Мой отец покупает у нее белок и удивляется, что стрелы всегда попадают точно в глаз». Автор явно читал или же где-то слышал выражение "подстрелить белку в глаз", но не понимает, что оно относится к дроби, а не к стрелам.

За время Голодных игр Китнисс убивает такое количество дичи, что хватило бы посолить запасы на зиму, не переставая при этом предаваться размышлениям о собственном искусстве – «Спустя всего пару минут замечаю кролика, и он становится первым трофеем, добытым с помощью нового оружия. Это, правда, не мой фирменный выстрел точно в глаз, но для начала сойдет» (с). «Мой фирменный выстрел точно в глаз», о Господи... Но даже это меркнет перед тупостью такого вот пассажа: «Я добыла лук! И у меня есть целых двенадцать стрел, если считать взятую с дерева. Мне не терпится испробовать оружие, и я выпускаю несколько стрел в ближайшее дерево» ...А потом, вероятно, два часа вырезаешь драгоценные стрелы, которые у тебя наперечет, из древесного ствола. Насколько, как ты думаешь, хорошо должна вонзаться стрела для того, чтобы ей можно было кого-нибудь убить в играх на выживание?.. Это же тебе не дротики для дартса!!

В тексте неоднократно повторяется, что для бедных дистриктов победа их трибута в играх – вопрос разницы между настоящим голодом и относительным благополучием (дистрикту-победителю целый год выделяют продукты и деньги). Тем не менее, жители дистрикта 11 тратят последние собранные деньги и в едином порыве посылают хлеб не последнему уцелевшему трибуту из своего дистрикта – при том, что у него имеются реальные шансы на победу – а Китнисс, ведь она украсила мертвую девочку цветочками.

Впрочем, в конце концов, автор писал не социальную фантастику и не антиутопию, автор писал роман о том, как все – и судьи, присуждающие Китнисс наивысший бал за тесты, и избалованная публика из Капитолия, и угнетенные из дистриктов любят ГГ немеркнущей любовью, и поэтому такое поведение жителей дистрикта-11 должно было казаться автору вполне естественным. Ну правильно, плевать они хотели на возможность получить зерно и масло для своих голодающих детей, а заодно и на жизнь парня из своего района (который никак не может выжить вместе с Китнисс), и на чувства всех его родных, перед которыми они коллективно расписались в том, что Китнисс в их глазах важнее, чем их сын.

Воспринимать происходящее во время игр сколько-нибудь серьезно в принципе невозможно. Если в «Королевской битве» К. Таками организаторы игр активно вмешивались в процесс, чтобы заставить персонажей убивать друг друга (что было логично и соответствовало цели игр), то у Коллинз в ее шоу "За стеклом" большая часть взаимодействия Китнисс с внешим миром сводится к тому, что ее, бедняжку, всячески подталкивают к поцелуям и душевным излияниям с влюбленным в нее Питом. Потому что семьдесят три года Голодные игры были тупым мочиловом, но потом появилась Китнисс, и вместе с ней в процесс проникли человеческие чувства. Уникальный номер, даааа. Как сейчас помню, в моем детстве было шоу «Последний герой», так там уже в первом выпуске (а не в семьдесят четвёртом!) догадались разнообразить игру отношениями двух влюбленных, которые оказались на разных островах и были вынуждены бороться друг против друга. Но Капитолий, для которого Голодные игры – главное и, по сути, единственное общественно-значимое мероприятие в году на протяжении семидесяти с лишним лет, ни до чего такого не додумался.

В целом – большая часть деталей в тексте соответствуют условному и кукольному миру, и на этом уровне их даже можно проглотить. Но есть моменты, которые с треском пробивают дно. Сцена с погибшими трибутами, превращенными в генно-модифицированных чудовищ - лютый бред даже на фоне этого игрушечного мира, и не зря эту тему в фильме предпочли не поднимать. Но если эпизод с чудовищами выглядит так, как будто бы то ли герои, то ли автор ВНЕЗАПНО стали употреблять тяжелые наркотики, то многие другие сцены раздражают уже не бредовостью, а просто тупостью. Пример. Герой был ранен, а после того, как они с Китнисс уже выбрались из боя, происходит вот что : «He знаю, сколько времени длился бой, наверно, не меньше часа (...) Наступает ночь и играет гимн. Я смотрю на Пита и вижу, что кровотечение из раны ничуть не уменьшилось. Нет бинтов, нет ничего, чем можно остановить поток крови (...) В бледном лунном свете лицо Пита серое. Я заставляю его лечь и осматриваю рану. Теплая скользкая кровь струится по моим пальцам. Обычная повязка тут ничем не поможет. Пару раз я видела, как мама накладывала жгут, теперь попытаюсь сама».

_Поток_ крови. Рана, на которую требуется накладывать жгут - обычный бинт тут ничем не поможет. И, однако, от ранения до перевязки прошло больше часа, а сам раненый при этом продолжал воспринимать происходящее и двигаться, вот только лицо у него сделалось серое, хотя это не точно (не знаю, как автор, но я себе в принципе не представляю, чтобы ночью, «в бледном лунном свете», лицо человека выглядело бы не серым, а, к примеру, розовым). Истекать кровью час – действительно, ачотакова.

Теперь перейду, пожалуй, к самому смешному и одновременно – самому печальному в этом романе. Самое смешное – это БЫТ. Реальный быт, который окружает Китнисс, будь то дома, на Голодных играх или в Капитолии.

«Накладываю на большое блюдо яйца, сосиски, оладьи с апельсиновым вареньем, ломтики красного арбуза. Ем все это, глядя, как над Капитолием встает солнце. Потом беру вторую тарелку — горячую кашу с тушеной говядиной. И наконец наслаждаюсь десертом: беру гору булочек, ломаю их кусочками и ем, обмакивая в горячий шоколад»
И дальше в той же сцене:
«Я волнуюсь из-за тренировок. Предстоящая встреча лицом к лицу с другими трибутами вызывает у меня мандраж. Я взяла из корзинки булочку и верчу в руках, аппетит пропал»

Бедняжка, аппетит пропал на нервной почве!.. Автор, послушай доброго совета – если хочешь, чтобы читатель сопереживал герою, который не может есть от волнения, не стоит описывать, что до этого потерявший аппетит страдалец сожрал целый вагон харчей.

Коллинз – а вместе с ней и Китнисс – постоянно переключается с режима «я росла в голодном нищем дистрикте, где был суп из собачьего мяса и игрушки, прибитые к полу» в режим гламурной и благополучной барышни. Находясь в первом состоянии, ГГ рассказывает нам, что видела апельсин всего один раз в жизни, но во втором состоянии она легко распознает не только разные капитолийские деликатесы вроде черносливов и арбуза, но и безошибочно определяет пену для ванн как «лимонную». То есть апельсин она видела один раз в жизни, но с лимонами и арбузами у нее никаких проблем нет. Как и с узнаванием кучи другой еды, одежды и косметических средств, которых в ее родном дистрикте быть никак не могло.

Причем во время пресловутых Голодных игр Китнисc, по большому счету, ведет себя совершенно так же, как и в Капитолии:
«В животе урчит, несмотря на съеденные мясо и рыбу. Я неторопливо лущу и съедаю горсть орехов. Грызу последнюю галету. Затем принимаюсь за шею грусенка; ее хватает довольно надолго. Потом очередь доходит до крылышка, и с грусенком покончено навсегда. Сегодня дырявый день, и даже после этого я не могу отогнать от себя мысли о еде. Особенно обо всех тех вкусностях, что подавали в Капитолии. Цыпленок в апельсиновом соусе. Пироги и пудинги. Бутерброды. Макароны с зеленым соусом. Тушеная баранина с черносливом. Я посасываю листья мяты и уговариваю себя прекратить пустые мечтания».

Единственная реакция, которую вызывают подобные пассажи, это – блин, да сколько можно жрать и думать о жратве? У тебя других забот нет – в игре, где тебя в любую секунду попытаются убить?.. Казалось бы, опытный человек должен понимать, что для того, чтобы драться, бегать или охотиться, нельзя быть слишком сытым. В такой обстановке следует сосредоточиться на выживании, понимая, что всё решится буквально в ближайшие несколько дней, а жрать досыта можно будет _потом_ - если удастся уцелеть. Но Китнисс пофигу.

Вообще, если выбросить из текста все описания того, что героиня ест, что надевает и чем моется, от текста осталась бы от силы одна пятая часть. Одежда, одежда, одежда. Макияж, выщипывание бровей, бритьё ног, светские мероприятия и интервью. И все это - под соусом, что злое тоталитарное государство насильственно заставляет ГГ все это делать, а она повинуется под страхом смерти. Но так тщательно, однообразно и упорно описывать всю эту светскую жизнь и доступные героине удовольствия и блага может только человек, которому это на самом деле интересно. Получается такой же парадокс, как и в описании поцелуев и любовных драм. Если просто написать книгу о том, как героиня мечется между двумя мальчиками, бреет ноги, выбирает платья, и как всеобщее внимание вопреки всякой логике приковано к ней, ее мельчайшим поступкам и ее личной жизни (то есть обо всем, что на самом деле интересно автору этой книги), то это будет выглядеть как-то несолидно. Но если валить все на злое тоталитарное государство, то под этим чесночным соусом проскочит любая баранина - и описания жратвы. И подростковые любовные страдания. И бесконечные описания светских мероприятий, бритья ног, накрашивания ногтей и других фундаментальных для любой антиутопии вещей.

«Троица наперебой тараторит, обсуждая меню, а перед моими глазами — старик, у которого от выстрела разлетается голова. Уже перед выходом, в зеркале, я замечаю, как надо мной поработали. Бледно-розовое платье без бретелек, до самого пола. Волосы убраны от лица, ниспадают на спину каскадом пружинистых завитков. Цинна подходит сзади, набрасывает на плечи мерцающую серебристую шаль — и ловит взгляд моего отражения.
— Нравится?
— Очень красиво. Как всегда, — отвечаю я.
— Давай проверим, как это будет смотреться с улыбкой, — вполголоса предлагает он. Действительно, через минуту нас ожидают яркие вспышки и телекамеры. Заставляю себя приподнять уголки губ»

В этом эпизоде выражается вся суть романа. Одна фраза - о переживаниях ГГ из-за человека, которого только что расстреляли у нее на глазах, а после этого, не затыкаясь - про свои бретельки, локоны, зеркала, телекамеры и улыбки.

Если кто-то сейчас думает, что я придираюсь и сужу всю книгу по одной конкретной сцене, то - ничего подобного! Сравнив любую сцену собственно Голодных игр с любой сценой быта или светской жизни, можно убедиться, что описание одежды, мебели, гигиенических процедур или жратвы всегда гораздо подробнее, длиннее и просто эмоциональнее, чем сцены, связанные с обществом, политикой, убийствами людей или социальной несправедливостью.

"Вечер, который устроили ради нас в банкетном зале, в личном особняке президента, совершенно бесподобен (...) Вместо традиционных столиков — бесчисленные диваны и кресла: некоторые расположены возле каминов, другие почти утопают в благоухающих цветах, из третьих видны искусственные озера, полные экзотических рыбок (...) Но настоящий гвоздь вечера — это еда. Чего только нет на столах, выстроившихся вдоль стен! Все, о чем можно мечтать и о чем даже не мечталось. На вертелах подрумяниваются коровьи, свиные и козьи туши. На огромных тарелках теснится дичь с начинкой из ароматных орехов и спелых фруктов. Обитатели океана переливаются под готовыми соусами либо так и просятся в хрустальные миски с душистой приправой. Я уж не говорю о несметных видах хлеба, сыров, овощей, сластей, водопадах вина и потоках других напитков, загадочно мерцающих бликами пламени (...)
— Хочу перепробовать все, что нам подали, — заявляю я Питу (...)
Решимость иссякает уже за первым столом, на котором стоит не то двадцать, не то целых тридцать видов супа, когда мне попадается сливочно-тыквенное пюре, посыпанное дробленым орехом и крошечными черными семенами.
— Всю ночь бы ела и ела! — вырывается у меня.
Во второй раз я «ломаюсь» на прозрачном зеленоватом бульоне, вкус которого могу описать одним словом: весна! В третий — на пенистом розовом супчике с ягодами малины.
Мелькают лица, щелкают вспышками камеры (…) Я напускаю на себя восторженный вид, хотя здешние жители мне глубоко безразличны. Они лишь отвлекают от угощения.
Каждый стол — уйма соблазнов, и даже при твердой решимости «только разочек попробовать» вскоре у меня начинает округляться животик. Откусываю от маленькой жареной птички. На язык брызжет апельсиновый соус. Вкуснятина. Бедный Пит доедает за мной: не бросать же начатые начатые куски, как делают прочие. Для нас это — верх кощунства. У десятого стола я сдаюсь, не попробовав даже малой части предложенных блюд»

Даже в сильно сокращенном виде эта сцена гротескна до нелепости. А если вспомнить, что этот банкет происходит сразу после расстрела старика, о котором говорилось в предыдущей сцене, а гости на нем – это распорядители Голодных игр, на которых погибла куча подростков, включая и маленькую Руту, над судьбой которой ГГ постоянно картинно страдает, то Китнисс в этой сцене начинает выглядеть не просто раздражающей нелепо, но и омерзительно. Ни при каких условиях нельзя представить пережившего Королевскую битву Сёго из книги Косюна Таками увлеченно смакующим «маленьких жареных птичек под апельсиновым соусом» в компании организаторов игры. А Китнисс жрет и наслаждается – «розовым супчиком», собственным «округлившимся животиком» и «экзотическим рыбками».

Знамя Cопротивления. О да. 

Бросил читать всю эту ахинею с чувством, близким к ужасу. Не из-за качества романа, а из-за того, что эта книга могла стать настолько популярной. 

+32
517

0 комментариев, по

4 046 588 43
Наверх Вниз