О холодах и грехах. Страшная история со счастливым концом

Горожане впечатлились перспективой в ближайшем будущем остаться без электроэнергии, воды и отопления (а возможно, и без газа). Одни закупают фонари на аккумуляторах, печки на солярке и туристские примусы. Другие делятся в Сети дивными ноу-хау: как сделать буржуйку из старого чайника, камелёк из свечи и цветочного горшка, очаг из двух кирпичей, горелку-конфорку из консервной банки. Мне для сугреву принесли водку.

Вообще-то я её, родимую, не пью. И равнодушна, и с моим метформином алкоголь не вяжется. Но в исключительных случаях она – таки да, спасение.

В восьмидесятых исчезал из продажи то один, то другой товар. Будто проверяли ход рычагов. То не было мыла, то шариковых стержней... А первой из магазинов пропала картошка. И, естественно, на рынке цена на неё немедленно взвилась до полутора рублей (это при обычной около 20 копеек), народ, наученный войнами и революциями, рефлекторно ринулся запасаться крупами и макаронными изделиями, и они тотчас стали дефицитными. Весёлое было время.

И вот как-то раз погнали нашу лабораторию в колхоз. В субботу. Записывали и на воскресенье, но я отбилась. Собрались у института в семь утра, погрузились в автобус, пилили почти три часа, наконец автобус вывалил нас в чистом поле и уехал. Вокруг – первое ноября, ледяной ветер, стерня в инее, остов микроавтобуса без колёс и дверей, бригадир, деревянная вышка с бункером, от бункера вниз два лотка-транспортёра. На горизонте что-то белеет, но даже с моим тогдашним зрением 2,0 (двенадцатая строчка на таблице Сивцева) не разобрать – домик или холмик. И где мы вообще находимся – неизвестно.

Бригадир нас расставил вдоль лотков и дал инструкции: в бункере картошка, щас я его открою, она пойдёт по этим конвейерам, ваша задача – сортировать. Мелкую отдельно, крупную отдельно. Мы, околонаучные сотрудники, народ любознательный, интересуемся: а куда эта картошка пойдёт дальше? 

– Мелкая – семенной фонд, отвечает бригадир. 

– А крупная? 

– Ну... – мнётся бригадир, – взрослые ж люди, сами понимаете...

И глазками показывает вверх. В распределители, спецмагазины для номенклатуры, стало быть.

Я стояла лицом к ветру. И вроде была тепло одета, но к обеденному перерыву грудь от холода болела так, будто оторвали соски. И при каждом вдохе со спины под лопатку входила игла, мешая втянуть воздух. Пневмония, типичный симптом.

Обедали мы в микроавтобусе. Хоть какое-то убежище. Там даже козлы обнаружились, в сравнении с окружающим пейзажем – роскошный стол. У меня с собой, кроме еды на себя и соседа, был горячий чай с кагором, я считала его отличным согревающим, сразу налила себе полчашки, и сразу мне стало ясно: фиг вам, с таким холодом он не справится. 

Но все сотрудники набрали на себя и соседа. Первым делом разлили по стопарю, и мне в приказном порядке сунули, и я этот стопарь хлопнула. Окосею так окосею, мне уже всё равно, может, хоть боль в груди притихнет. Потом я объелась, потом заполировала своим винным чаем. К концу обеда мне было жарко. И ни в одном глазу, весь алкоголь пошёл на обогрев. Мы рассортировали бункер, а потом до одиннадцати вечера ждали свой автобус: он заблудился и не мог нас найти. И мне было тепло. И у меня ничего не болело. И я свободно дышала.

Это ещё не всё. Сотрудники, нормальные советские люди, набили картошкой специально для этого прихваченные рюкзаки, мешки, сетки и кошёлки, благо бригадир как канул, так и не появился. Я, сколько ездила по колхозам, никогда ничего оттуда не везла – из гордыни, скорее всего. Да и не ведусь на халяву. Но в тот раз озверела настолько, что набила картошкой все ёмкости, какие у меня были: сумку, полиэтиленовый пакет, всегда лежащий в сумке на всякий случай, и мешочки-пакетики из-под бутербродов, увязав их в шейный платок.

Домой я заявилась в два часа ночи (от института добиралась попутками), уставшая до чёртиков, злая, как чёрная мамба, но совершенно здоровая, трезвая и с дефицитным деликатесом. Деликатес мы взвесили. Я приволокла, не заметив тяжести, на чистой злости и на водочных парах, двадцать один килограмм картошки.