Дождливый флэшмоб

Как всегда не спешу. Это мой вклад во флэшмоб "Прогулки под дождем", который я нашла у своего друга Романа Титова. Автор "движухи" - Ананьин Григорий.

Дождь я люблю, но описываю в прозе нечасто. Чаще он у меня "гостит" в стихах. Буквально на днях был у меня соответствующий тематике поэтический пост "Босоножки, ливень и поэзия".

Но сегодня я всё же подобрала отрывок из прозы. Из рассказа "Дно пруда", который составляет вторую часть моей мистической антологии "Сказки черного человека".

Пояснение по фрагменту. В более широком контектсте понятно, что главная героиня - мать, которая потеряла в парке свою дочь. Я не стала расширять цитируемый отрывок, а то и так получилось довольно длинно.

Ветер листает страницы. Те судорожно взлетают, колышутся, раскрываются веером. Заточенная в книжном плену ажурная бабочка наконец вырывается на свободу и, подхваченная вихревым потоком, уносится прочь. Первая тяжелая капля дождя падает на бумагу и медлит в одиночестве, как вдруг ливень обрушивается стеной. Окружающий пейзаж беспощадно размыт и обесцвечен.

Книга отброшена и остается, затерянная в глубокой траве, безмолвно истекать небесными слезами. Рюкзак никак не поднимается! Вытряхнуть термос, выбросить вскрытую упаковку булочек и, подхватив облегченную ношу, скорее вниз! Оранжево-коричневые кроссовки скользят по откосу холма, уже сплошь покрытому стремительными ручьями.

Детская площадка, потускневшая, поскучневшая, затянутая серой мглой оглушительно низверагающегося дождя – совершенно безлюдна. Качели – пусто! Горка – никого! Сквозь неистовый шум хлещущих о землю плотных струй прорывается звенящий отчаянием женский голос. Слов не разобрать. Зов поглощает бушующая стихия.

Назад! Назад! Вверх по холму, скатываясь, спотыкаясь, хватаясь за хлипкие влажные стебли. Быстрее! Быстрее! Вокруг беснующегося под яростными штормовыми порывами дуба. Парковая дорожка, за секунды превратившаяся в бурный поток, сбегает с холма, норовя ускользнуть из-под ног. Смазанные очертания деревьев мелькают, дрожат и окончательно сливаются в одно неотступное тёмное пятно, которое, кажется, вот-вот поглотит остатки мутного света. Дальше! Дальше! На пределе сил.

Непрерывный, монотонный, всё перекрывающий гул дождя непроницаемой ватой забивает уши. И окружающие предметы, лишенные собственных голосов, как будто утратив вместе с тем частицу своей материальности, маячат в мглистой пелене неопознаваемыми фантомами, словно вынырнувшими из тягучего сказочного бреда.

Но вот! Наконец-то тень отступает. Зелёная поляна, прибитая неистовым ливнем, расстилается влажно-глянцевитой волнующейся гладью, простираясь куда-то за мутные границы тусклой водяной завесы и теряясь в расплывчатой хмари. Ноги, поднимая фонтаны брызг, вязнут в травянистой гуще. Ориентиры скрываются из виду, исчезают, поглощенные лавиной жадных капель.

Всё усиливающийся шелест воды почти невыносим. Только не останавливаться! Бежать, бежать, не разбирая дороги! И звать, срывая высокий голос на хрип. Из сплошного тумана неясно вырисовывается и наливается цветом призрачный сгусток – эфемерный намёк на близящуюся преграду. И вдруг в лицо с остервенением врезаются жёсткие листья тростника и хлёщут, и стегают, и бьют, резко впиваясь мокрыми лапами в открытую кожу выставленных вперёд рук.

Буря сходит на нет. Дождь всё ещё льет, но уже без азарта – лениво и меланхолично, словно по инерции, слетая с посветлевших небес. Редкие капли, невнятно лепеча, шлёпают по поникшей зелени тростника, по слипшимся султанчикам, стекают к основаниями мясистых стеблей, где раскисшая почва уже не впитывает влагу.

Среди лужиц и корневищ хлюпают, утопая в грязи оранжево-коричневые кроссовки. Высокий голос, неуверенно звеня, с оторопелостью сломанного автомата повторяет: «Девочка моя, ты здесь? Ты здесь?» В тёмном месиве мелькает что-то пёстрое, и это сейчас же подхватывает и сжимает нервная женская рука.

И тут в тонкое запястье впиваются цепкие старческие пальцы.

– Стой! Ты что это здесь делаешь?! – звучит над ухом дребезжащий окрик.

Престарелый мужчина в замусоленной сетчатой шляпе, держащейся, скорее, не на макушке, а на чрезвычайно больших оттопыренных ушах, грозным исполином нависает над зарослями тростника. В лицо ему незамедлительно выплескивается негодующее:

– Отпустите! Что Вы себе позволяете?!

Но старик и не думает отступать, продолжая тянуть за руку, он с непринужденной лёгкостью выволакивает свою «пленницу» из тростниковых кущ на лужайку.

– Нельзя туда! Утопишься! – поучительно выговаривает он, хмуря своё испещренное бурыми пятнами, морщинистое лицо и смахивает с глаз надоедливые дождевые капли.

Озабоченно взглянув на небо, он достает из-под мышки и раскрывает автоматический зонт, а затем обращает строгий взгляд на собеседницу, которую по-прежнему крепко держит за руку.

– Отпустите! Сейчас же! Вы что, сумасшедший?! – возмущается звонкий голосок, а женская ручка яростно извивается, пытаясь высвободиться из захвата. – Я ищу дочь! Отпустите!

– Что? Давай-ка успокойся. Хорошо? – недоуменно отзывается мужчина, но ослаблять хватку не спешит, а задумчиво добавляет: – Странная ты какая-то! Ты тут одна?

И словно в ответ ему, вынырнув из-за деревьев, на парковой дорожке появляются неясные, затуманенные дождем силуэты.

– Эй! – с надеждой и отчаянием взывает к замаячившим вдалеке фигурам «пленница».

– Эй! – громогласно вторит ей старик и неожиданно присовокупляет: – Вызовите полицию!

Иллюстрация от нейросети Кандинский, но, конечно, переработанная в фотошопе.

Почему случайный прохожий вдруг озаботился безопасностью героини, станет понятно лишь в конце рассказа. 

Приглашаю почитать.