Школа литературного мастерства 8: психология и этология текста
Автор: Сабина ЯнинаЗдравствуйте, друзья! Новогодние праздники позади, а впереди серьёзная творческая работа. В помощь ей сегодня разберём несколько интересных глав из учеников по литературоведению.
Сегодняшняя тема: психология и этология текста: этология, эмоции и вербальный язык в тексте.
О психологизме художественной литературы и особенно о психологизме русской литературы, как её важнейшей особенности, написано немало. На материале русской литературной классики выполнены исследования русского характера:
в работе Николая Онуфриевича Лосского «Характер русского народа»:
Характер русского народа. — Франкфурт: Посев. 1957
и в монографии К. Касьяновой «О русском национальном характере»:
С их концепциями и литературными основаниями стоит познакомиться русскому и российскому писателю.
Давайте рассмотрим, как в художественном тексте происходит процесс передачи внутреннего (психологических, душевных переживаний) через внешнее (поведение человека).
В современном литературоведении этот перевод определяется, как перевод двухступенчатый:
1. Психологическое (внутреннее) переводится на язык внешнего (речь и другие поведенческие проявления персонажей)
2. Поведенческое, как особый язык переводится уже писателем (наблюдателем, описателем в произведении) на язык художественного текста.
Вот некоторые ориентиры в этологии.
О движении глаз, взгляде и их значении в поведении человека я писала в блоге ранее, теперь расширим эти этологические представления.
Организующей силой коммуникативного поведения человека является речь. Словесная речь — стержень, вокруг которого группируются связанные с ней поведенческие сигналы. Их четыре:
— акустика — параметры самого голосового сигнала: тихий голос, громкий, резкий, вкрадчивый, визгливый и т. п.;
— вербалика — сама речь, то о чём человек говорит;
— кинесика (от греч. «кинесис» — движение) — это мимика (включая движения глаз и направление взгляда) и жесты, движения тела и поза;
— проксемика — положение партнёров в пространстве друг относительно друга и его изменения.
Все эти уровни используются специалистами-этологами для описания речевого поведения человека, а писателями — для передачи его психологического состояния в тексте художественного произведения.
Как пишет А. К. Михальская в учебнике по современному литературному мастерству, единственный в мировой литературе автор, обладавший способностями и возможностями прирождённого гениального этолога — специалиста по поведению, — был Лев Николаевич Толстой. Для того, чтобы убедиться в этом предлагает обратиться к его трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность».
Чтобы было понятно, как это происходит в литературе, приведу пример из учебника по литературоведению по разбору фрагмента произведения Льва Толстого. «Детство», начало повести:
ГЛАВА I
УЧИТЕЛЬ КАРЛ ИВАНЫЧ
«12-го августа 18… ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет и в который я получил такие чудесные подарки, в семь часов утра Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из сахарной бумаги на палке — по мухе. Он сделал это так неловко, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха упала мне прямо на голову. Я высунул нос из-под одеяла, остановил рукою образок, который продолжал качаться, скинул убитую муху на пол и хотя заспанными, но сердитыми глазами окинул Карла Иваныча. Он же, в пёстром ваточном халате, подпоясанном поясом из той же материи, в красной вязаной ермолке с кисточкой и в мягких козловых сапогах, продолжал ходить около стен, прицеливаться и хлопать.
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
В то время как я таким образом мысленно выражал свою досаду на Карла Иваныча, он подошёл к своей кровати, взглянул на часы, которые висели над нею в шитом бисерном башмачке, повесил хлопушку на гвоздик и, как заметно было, в самом приятном расположении духа повернулся к нам.
— Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal (1) — крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко мне, сел у ног и достал из кармана табакерку.
Я притворился, будто сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утёр нос, щёлкнул пальцами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки.
— Nu, nun, Faulenzer! (2) — говорил он.
Как я ни боялся щекотки, я не вскочил с постели и не отвечал ему, а только глубже запрятал голову под подушки, изо всех сил брыкал ногами и употреблял все старания удержаться от смеха. «Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нем думать!» Мне было досадно и на самого себя, и на Карла Иваныча, хотелось смеяться и хотелось плакать: нервы были расстроены.
— Ach, lassen Sie (3), Карл Иваныч! — закричал я со слезами на глазах, высовывая голову из-под подушек.
Карл Иваныч удивился, оставил в покое мои подошвы и с беспокойством стал спрашивать меня: о чем я? не видел ли я чего дурного во сне?.. Его доброе немецкое лицо, участие, с которым он старался угадать причину моих слез, заставляли их течь ещё обильнее: мне было совестно, и я не понимал, как за минуту перед тем я мог не любить Карла Иваныча и находить противными его халат, шапочку и кисточку; теперь, напротив, все это казалось мне чрезвычайно милым, и даже кисточка казалась явным доказательством его доброты. Я сказал ему, что плачу оттого, что видел дурной сон — будто maman (4) умерла и её несут хоронить. Все это я выдумал, потому что решительно не помнил, что мне снилось в эту ночь; но когда Карл Иваныч, тронутый моим рассказом, стал утешать и успокаивать меня, мне казалось, что я точно видел этот страшный сон, и слезы полились уже от другой причины».
------------------------------------
(1) — Вставать, дети, вставать!.. Мама уже в зале.
(2) — Ну, ну, ленивец!
(3) — Ах, оставьте.
(4) — Мама.
-------------------------------
Текст начинается с точной даты и точного возраста героя; следующая единица текста — первая молчаливая «реплика» Карла Ивановича: точнейшая последовательность мельчайших деталей действий учителя и их последствий. «Неловко» здесь ключевое слово, в нем весь характер и учителя и ученика, в этом их сходство и гармония.
Ответ на первый «шаг» учителя в диалоге — «шаг» героя: столь же безмолвная последовательность действий, названных со скрупулёзной степенью подробности.
Далее возникает и сам повествователь, точнее, его нос.
К действиям присоединяется ответ взглядом — «хотя заспанными, но сердитыми глазами взглянул»…
Затем краткий портрет Карла Ивановича.
Внутренняя речь героя (прямая речь — «думал я») переходит в звучащую — это шёпот, затем снова уходит внутрь: мальчик осознает и обдумывает свою жизнь и отношения со старшими, подробнейше анализирует причины и способы поведения учителя, оценивает их и жалеет себя. На все это отводятся буквально мгновения повествовательного времени.
На внутреннюю (безмолвную) реплику героя следует ответ учителя — с объективной характеристикой его голоса («добрый», громкий («крикнул»)), и это явно «от автора», а не «от героя-мальчика», и его поведения).
Снова продолжается безмолвный диалог мелких жестов и движений, означающий, что учитель добрый и любит его. Противоречия в душе мальчика — жалеть себя хочется, но не за что, рождают «досаду» и доводят до слез!
«Открытая» реплика маленького героя — крик и слезы — рождает непонимание; фрагмент косвенной речи описывает ответный шаг учителя; внутренняя речь мальчика — голос его совести, голос добра и доброты, пробуждённых в его душе добротой учителя, ответ на эту доброту выражается словесно совершенно иначе — воспоминанием о смерти матери, рассказом выдуманного им сна (в подтексте речь мальчика о том, почему на самом деле мальчику жаль себя и почему все вокруг должны его жалеть) и невербально совершенно точно — слезами, хлынувшими уже просто потому, что главное событие в своей жизни ребёнок переживает слишком тяжело и пережить никак не способен.
Как видите, сложность восприятий, переживаний в душе ребёнка (внутреннее, психологическое) прослежена автором и выражена в тексте сразу двумя кодами:
— подробнейшей последовательностью мельчайших деталей поведения, соответствующих каждому душевному движению ребёнка (и в некоторой степени и учителя) с характеристикой акустики голоса, темпа и характера мимики, жестов, движений, перемещений в пространстве и прочим,
— и словесным кодом (внутренняя речь, переданная разными способами: прямая речь, косвенная речь и «внешняя», звучащая речь — обмен репликами в диалоге (прямая речь, косвенная речь)).
Все это занимает ровно две первые страницы повести; компрессия впечатлений, переживаний, чувств, эмоций, мыслей, догадок во внутреннем слое повествования и тонкость наблюдателя — «переводчика» этого внутреннего на язык внешнего (действий и слов, тоже внутренних и внешних) чрезвычайно велика. Сила, напряжённость, «интенсивность», насыщенность текста удивительна.
Следующая сегодняшняя тема: завораживание текстом или фасцинаторы.
У слова есть особая воздействующая сила. Тем более эта сила ощутима и действенна в тексте. Уметь использовать эту силу — значит многократно усилить воздействие произведения.
Говоря о силе слова, имеется в виду вовсе не только силу его эмоционального воздействия.
Сила слова — это и его фасцинативное (буквально — «завораживающее» воздействие; Fascio — по-латыни «связываю»).
Слово способно «связывать» (приковывать) внимание, «захватывать» сознание и волю.
Механизмы фасцинативного воздействия слова лучше всего видны в простых современных текстах, специально предназначенных для манипуляции человеком с помощью «символических форм».
Например, в пиар-коммуникации — коммерческая и политическая, включая рекламу, подавляющее большинство текстов СМИ и пропаганды.
Определён в качестве основы текстов, предназначенных для употребления в целях управления поведением людей, весьма ограниченный набор «особых» слов, выражающих минимальный набор понятий-концептов.
Это и есть немногие из тех значений, которые имел в виду К. Юнг в своей известной работе «Архетип и символ» (1922), т. е. по существу — значения «архетипические».
Но те «особые слова», о которых мы говорим здесь, не так уж многочисленны, и они реально обладают неким свойством прямо влиять на поведение человека как сильные и элементарные стимулы, положительные или отрицательные, вызывающие поведенческую реакцию привлечения или отталкивания.
Чтобы понять воздействие на массового адресата художественного текста, нужно понять механизмы работы современной массовой коммуникации.
Специфика современной массовой («символической», имиджевой) — предельная упрощённость.
И это неизбежное требование к такому тексту, по своей природе соответствующему коммуникации в условиях отсутствия внимания и недостатка времени: предельная упрощённость и слова, влияющие на человека.
Эти слова, воздействие которых на человека, его эмоции и подсознание так сильно, что его принято называть фасцинативным, в литературоведении назвали фасцинаторами, или риторическими примитивами.
Таковы слова-идеи:
«жизнь», «любовь», «чистота», «семья», «красота», «свет», «золото» и другие, — с одной стороны;
«смерть», «болезнь», «грязь» и прочее — с другой.
И те и другие в равной степени приковывают внимание, это фасцинаторы.
Основные примитивы фасцинаторы объединены наиболее общей идеей «жизнь», тогда как противоположные по эмоциональному воздействию — идеей «смерть». Естественны и конкретизирующие эти идеи примитивы.
Так, идея «жизнь» раскрывается набором фасцинаторов «свет», «сила», «здоровье», «дыхание», «свобода», «новизна», «защита», «единство», «гармония», «природа», «уникальность», «древность» и немногих других.
Полный словарь риторических примитивов составить совсем нетрудно. Его «положительная» часть представлена едва двумя десятками слов-фасцинаторов, «отрицательная» — и того малочисленней.
Первоначальная реакция интереса сменяется эмоциональной реакцией (возникают положительные или отрицательные эмоции; затем включается и оценка: стимул оценивается как привлекающий или отталкивающий).
Так или иначе, после «захвата» внимания происходит его дифференциация. Нужны другие, «более дробные», более конкретные по значению слова-стимулы. Они и вызывают привлечение или отталкивание, положительные или отрицательные эмоции и затем оценки.
Эти слова-стимулы, конкретизирующие, значения фасцинаторов, логично назвать словесными аттрактантами (привлекающими, attractio — лат. «привлекаю») и репеллентами (отталкивающими, repello — лат. «отталкиваю»).
Способность значения быть фасцинатором и способность выражающих его слов служить аттрактантами или репеллентами, а следовательно, воздействовать на поведение человека и служить для управления им, может быть оценена не только при исследовании текстов PR, рекламы, политики, материалов СМИ.
Например:
Фраза «Курение приносит вред вашему здоровью», которая прежде была напечатана на пачках сигарет.
В ней:
слово «курение» с его абстрактным значением может быть оценено как слово с нулевым эмоциональным потенциалом, «приносить» же, как и «давать», — достаточно сильный аттрактант (ср. слоганы известных фирм «Мы приносим хорошее в жизнь», «Даем самое лучшее»);
«вред» — слово-репеллент, но не слишком активное вследствие абстрактности и, главное, широты значения.
«ваше», как и формы местоимения «вы», — сильный аттрактант, что заметно по частотности его в текстах рекламы,
а слово «здоровье» — не только аттрактант, но и сильнейший фасцинатор.
Общий результат оценки эмоционального воздействия фразы — выраженный эмоциональный плюс, притягивающая, а не отталкивающая сила.
Такими приёмами пользуются не только СМИ и т.п., но и авторы художественных произведений для того, чтобы с первых страниц "захватить" внимание читателя.
Все описанные выше закономерности и соответствующие техники действуют и в художественных текстах. Классические тексты демонстрируют чутье авторов в отборе фасцинаторных слов, аттрактантов и репеллентов в семантически сильных позициях текста (начало, конец, ключевые сцены).
В основном классика до «эпохи модерна» пользуется фасцинаторами и равновесным соотношением аттрактантов и репеллентов. Модернисты щедро добавляют ещё репеллентов.
Однако безусловно, что современные тексты постмодерна сильно утяжелили чашу весов, на которой громоздятся «противные» слова.
Будьте внимательны, начинающие (и продолжающие) современные авторы!
Восприятие массового читателя под непрерывным обстрелом СМИ, включая интернет, игр и сетевых текстов, конечно, меняется, и доля выносимого «репеллентного» (отталкивающего) становится все выше. Но человеческая природа вечна и в принципе неизменна.
Опасность переборщить со словами-репеллентами и сделать неприятным весь текст и образ автора (повествователя), а тем более героя, все равно очень велика!
Автор, основной собеседник читателя в произведении, — лицо для репеллентов неприкосновенное. Никому не захочется на протяжении всего текста беседовать с мерзавцем или грязным гниющим больным.
Такие эксперименты у гениев (Ф. М. Достоевский с его «Записками из подполья») уже были.
Даже Раскольников — герой на грани читательских возможностей. Впрочем, именно на этой грани автор и балансирует, и именно в этом завораживающая сила всего текста. В нем и вообще слишком много крови и грязи. Только гению Достоевского под силу такая задача — удержать сопереживание читателя герою-убийце, убийце старух. Отталкивающее значение «старости», сами «старухи» как-то в этом помогают автору.
И все же Герой, в отличие от других персонажей, для «противных» слов — как правило, персона нон грата.
Если ваша задача иная — сродни задаче Достоевского, хорошо подумайте, как её выполнить.
Герой нужен, чтобы позволить читателю с ним отождествиться, сопереживать ему.
Как утверждают литературоведы: в этом провал — прокол или недостаток дара (и «Дара») Набокова: он слишком холоден; Герой его великолепного романа «Дар» неприятен своей физиологической ненавистью к Н. Г. Чернышевскому; это плохо написано, недостаточно мотивировано и сильно снижает весь текст; в тексте вообще много «противного»; в «Лолите» повествователь уже за гранью «неприятного», и героя в романе нет.
Вряд ли стоит уступать примитивным желаниям, рискуя превратиться в «противного» автора.
На этом сегодня всё. Об эмоциональной тональности текста и о том чем «женский» текст отличается от «мужского» поговорим в следующем блоге.
Желаю вам вдохновения и удачи в писательском творчестве!