Минутка просвещения 4. Зульфия
Автор: Рене МаориЯ познакомился с ней в 1985 году. Ей тогда было около семидесяти, но она уже считалась живым классиком - народный поэт Узбекской ССР, лауреат Государственной премии СССР. Маленькая женщина в узорчатом платке - такой я ее впервые увидел в Доме творчества Дурмень под Ташкентом. Теперь там резиденция президента, а когда-то был дом отдыха писателей. Со своим хозяйством, садами, писательскими дачами и небольшим гостиничным комплексом. Тогда я был членом Семинара молодых литераторов при Союзе Писателей, был неприлично юн и, наверное, очень глуп. И в эту заповедную зону попал лишь потому, что мне подарили двухдневный отдых и поселили в крохотном номере гостиницы. В нем была лишь кровать и маленький письменный стол, рассчитанный на портативную пишущую машинку. Апартаменты напоминали камеру-одиночку. Но зато можно было вдоволь бродить по лесам и полям и знакомиться с обитателями.
Я увидел ее на скамейке под чинарами. Чинары (платаны) вырастали до чудовищных размеров, зато и тень давали густую.
Мы прогуливались с одним из знакомых, довольно известным писателем. Я когда-нибудь расскажу и о нем тоже. Обошли фонтан в форме чащи, подивились на дерево, ствол которого разделялся и образовывал что-то вроде трона, и уже собрались в коровник полюбовать на Татьяну и Ольгу - двух буренок, снабжавших Дом творчества молоком. Говорили, что на боках у обеих выжжено клеймо "Литфонд". Но вдруг мой попутчик остановился и умолк.
- Смотри, - сказал он, - вон сидит Зульфия.
- Не может быть, - ответил я. Для меня Зульфия была текстом из школьного учебника. Давно умершим поэтом. И стояла в ряду таких глыб как Омар Хайям или Улугбек. Я почему-то никогда не задумывался о том, что она моя современница и "освобожденная женщина Востока". А ведь я читал ее стихи. Мой разум иногда играл в странные игры. Словом, если бы мне сказали, что вон там сидит Маяковский, я бы отреагировал точно так же.
Мы подошли, поздоровались и минут пять говорили о каких-то, ничего не значащих вещах. Тогда я впервые осознал, что существует любопытство, глупое любопытство, формирующееся в желание посмотреть на знаменитость. Приблизиться к ней. Но, дело в том, что когда ты встречаешь эту знаменитость, то понимаешь, что тебе сказать-то ей нечего и спросить не о чем. Остается только глупо улыбаться и молчать. Или же разочаровываться, как однажды я разочаровался в одном известном актере, но об этом я расскажу когда-нибудь потом.
Нет, в ней не было чопорности и заносчивости, она не говорила свысока и только улыбалась в ответ. Еще дважды мы встретились по пути в столовую и мило раскланялись.
Зульфия Исроилова писала на узбекском языке. На русский язык ее переводили известные переводчики - Липкин, Гребнев, даже, кажется, Римма Казакова (но могу ошибаться). Но, кроме этого, ее стихи переведены на все языки мира и даже на урду и пушту. Ее мужем был не менее известный узбекский поэт Хамид Алимджан. Он рано погиб. Одна из самых известных ее стихотворений посвящено ему "Пришла весна, спрашивает о тебе". Тема весны часто встречается в ее стихах, наверное, потому, что сама Зульфия родилась первого марта.
Хамиду Алимджану
Живым дождем омыв миндаль,
В рассветный час пришла весна.
Полетом птиц наполнив даль,
Тревожа нас, пришла весна.
О, как любил ты час ночной,
Когда готов зацвесть урюк,
И аромат земли сырой,
И почек хлопающий звук!
За ворот зиму ухватив,
В рожок пастушеский трубя,
Твердя любимый твой мотив,
Весна пошла искать тебя.
И, чтоб скорей тебя найти,
Став ветром, ворвалась в сады
И обыскала по пути
Все — от пустыни до воды.
И так озлилась, не найдя,
На белый свет, на свой простор,
Что стала бурею, гудя,
И покатила камни с гор.
Она спросила пастухов,
Стада пасущих: «Где поэт?»
Но нет у горя добрых слов, —
Они молчали ей в ответ.
Тогда, оборотясь лучом,
Весна вошла в мой темный дом,
Спросив у слез моих: «О чем?»,
Склонилась над ребячьим сном.
Моих детей, твоих детей.
И, не найдя тебя опять,
Не видя более путей,
Мне сердце начала пытать.
«Где тот, который ждал меня
На перекрестке всех дорог,
Тревоги от себя гоня,
Налюбоваться мной не мог?
Зачем покинул свежесть трав,
Тюльпаны и в цвету урюк?
Зачем, строки не дописав,
Перо он выронил из рук?
Где те прекрасные слова,
В которых я любила цвесть,
В которых я была жива,
Еще прекраснее, чем есть?
Зачем ты в черном и в слезах?
Зачем молчишь ты мне в ответ
И снег не тает в волосах?
Где тот певец, где тот поэт?»
Дай руку мне… Молчат уста.
И молча я ее веду…
В тени безлистого куста
Могила выросла в саду.
Тогда весна умчалась прочь,
Неся с собой мою печаль,
И над могилой в ту же ночь
Зацвел, как облако, миндаль.
И песню, спетую тобой,
Запел на ветке соловей.
И мир, разбуженный весной,
Шумел над памятью твоей.
В тот раз, в странном ощущении нереальности, я написал стихи, посвященные ей, стихи, выдержанные в стиле классической узбекской поэзии, но, конечно, на русском языке. Но постеснялся отдать. И никогда не пытался их опубликовать, ни в газетах-журналах, ни в сборниках. Перекладывал бумажный листок, исписанный от руки, и так и увез его в Израиль через много лет.
А Зульфию я больше никогда не видел, она умерла в 1996 году. И мои стихи получили название - "Памяти Зульфии"
Только шелест листвы, да качаются ветки.
Только веет чуть слышно задумчивый ветер.
Как же тихо вокруг стало этой весною…
Подойди ко мне вечной и тайной мечтою.
И прислушайся к шелесту листьев влюбленных
По-весеннему тонких и ярко зеленых.
Как же тихо вокруг, только сердце играет.
Как весною мечтами душа расцветает.
Подойди ко мне поступью легкой и нежной,
Подойди ко мне вечной и тихой надеждой.
Слышишь голос мой в шелесте листьев влюбленных
По-весеннему тонких и ярко зеленых?