Шолбан

Шолбан.

Жарким августовским днем Шолбан вернулся домой после ранения. Осколок, зацепивший легкое и плечо, стал его пропуском из ада под Покровском обратно в тишину. Тогда после штурма лесополосы из сорока пяти человек осталось лишь семеро. Демобилизовали, оформили бумаги, выдали сумку с вещами - и всё. Он был свободен и абсолютно пуст.

Дорога из райцентра Танды была ему знакома до каждой выбоины. Его село, не названное вслух даже в мыслях, приютилось у самого подножия хребта, где степь уже начинает дышать прохладой лесов. Он ехал на попутной машине, и каждая кочка отзывалась тупой, глубокой болью в заживающих шрамах. Боль была почти родной; она напоминала, что он жив, когда другие - нет.

Он вышел на окраине. Первым делом ощутил не глазами, а кожей: ветер с Танды. Тот самый, холодный и чистый, пахнущий хвоей, багульником и полынью. Он вобрал его в себя, пытаясь вытеснить запах гари и крови, въевшийся в память. Село перед ним было узнаваемым и чужим одновременно. Новые заборы соседствовали с покосившимися, на некоторых домах красовались спутниковые тарелки. С поляны доносился визг - гоняли в футбол. Его сердце сжалось: так же кричали они с Аясом, Седеном, Алимом... Алима не стало под Авдеевкой. Седен пропал без вести где-то под Марьинкой. Аяса он лично вытаскивал из покореженной взрывом дрона буханки и нес до эвакуации. Принес уже когда друг детства не дышал, кумулятивной струей ему отрезало ноги. Их голоса теперь жили только в этом ветре, в шелесте тополей у школы.

Он подошел к дому. Небольшой, бревенчатый, почерневший от времени, но крепкий. Сердце зашлось от узнавания родного места и стала быстрее биться в груди. 

Хлопнув калиткой Шолбан зашел в ограду. Будка кобеля по кличке "Тырбак" теперь пустовала. Три года прошло все таки, а собака, всегда встречавшая родных веселым, заливистым лаем убежала по радуге год назад.

Отец, Кадыр-оол, вышел на крыльцо, будто почувствовал. Не улыбнулся. Лишь кивнул, глубоко, по-мужски. Мать, Чечена, появилась в дверях, руки её вскинулись к лицу, но не для крика - чтобы сдержать беззвучный стон. Они обнялись на пороге, и в этом объятии была вся тоска трех лет, весь страх, вся немыслимая усталость.

В доме пахло хлебом и лекарствами. За столом говорили мало.

-Долечиться надо, - сказал Кадыр-оол, глядя на то, как сын бережно двигает плечом.

-Долечусь, - кивнул Шолбан.

-Товарищи… многие? — спросила мать, не в силах удержаться.

Он просто закрыл глаза.Этого было достаточно. Молчание наполнилось призраками: веселый Орлан, всегда первый на драку и на помощь; задумчивый Айдын, лучший стрелок; хохотун и весельчак Рома; многие другие его боевые друзья. Они погибли за далекую, чужую землю, которую им назвали своей. Он ненавидел ту войну, тот грязь, тот страх. Но в его душе жило иное, неистребимое чувство - долга. Кто-то должен был это делать. И он был одним из тех "кто-то". Эта необходимость, холодная и жесткая, как сталь, не отменяла тоски, а лишь делала её беспросветнее.

На другой день он пошел в тайгу. Не за добычей или орехом, а просто чтобы идти. Ноги сами несли его по знакомой тропе. Боль в ранах утихла, растворившись в ритме шага. Здесь, среди тишины, вековых кедров и высоких сосен, под немым взглядом гор, война казалась абсурдным, кошмарным сном. Он лег на мох у ручья и смотрел в небо. Здесь они все были с ним. Не в мыслях, а в самом воздухе - в щебете птиц, в струйке воды, в солнечном зайчике на коре. Природа помнила их мальчишками. И в этой памяти была жестокая несправедливость мира.

В магазине его узнала одноклассница Сайзана. Её лицо, испещренное морщинами, озарилось теплой, грустной улыбкой.

-Шолбан-оол, вернулся. Слышала, ты ранен был.

-Вернулся, — сказал он.

-Шораана в сельсовете работает. Зайди. Она всех держит, как может. Помогает семьям погибших.

Шораана, соседка, жившая через три дома и по совместительству тоже одноклассница, теперь казалась старше своих лет. В её кабинете висел социальный паспорт села со списком семей погибших на сво односельчан. Не маленький.

-Ты нужен здесь, - сказала она прямо, без предисловий. - Земля нуждается в руках. Не в тех, что держат автомат, а в тех, что держат топор или плуг. Село дышит. Живет. Смотри.

Она показала рукой в окно.По улице бежали дети, за ними с громким лаем неслась собака. Новые дети. Новые жизни. Так же бежали они когда-то.

-Оно живет без нас, - прошептал Шолбан.

-Оно живет для них, - поправила Шораана. — А мы - мост. Между тем, что было, и тем, что будет. Мы помним. И потому можем строить. Лечись. Найдем тебе работу. Надо жить дальше.

Вечером он поднялся на небольшой холм. Оттуда было видно всё село, утопающее в зелени, и могучее предгорье Танды, темнеющее на фоне алеющего неба. Где-то там, за тысячи километров, еще гремела война. Его война. Там осталась часть его души и все его погибшие братья. Тоска по ним была острой, как холодный клинок.

Но здесь, под этим небом, на этой земле, которую он защищал в своем понимании долга, была тишина. И в этой тишине звучал далекий смех детей с поляны. Те же игры. Та же радость. Те же надежды на мир и спокойное небо.

Кадыр-оол вышел из дома и, прислонившись к косяку, смотрел на силуэт сына на холме. Шолбан почувствовал этот взгляд. Он глубоко вдохнул воздух, напоенный запахом дыма и земли. Боль в ране напомнила о себе - не как об опасности, а как о напоминании. Он выжил.

И надо жить дальше. Ради этих ребят, за погибших пацанов. Чтобы детский смех играющих непосед звучал дальше.

Он медленно спустился с холма, шаг за шагом возвращаясь к дому, к свету в окне, к тихой, упрямой жизни этого места у тандинского хребта, которая, как и он, помнила всё, но продолжала дышать.

Надо жить дальше.