Шолбан

Жить дальше.

Прошло несколько месяцев. Раны на теле Шолбана затянулись плотными багровыми шрамами. Дали инвалидность. Практически не работала левая рука. Но раны внутри, те, что оставила война, только раскрылись, обнажив пропасть между ним и всем миром.

Он не понимал людей. Совсем. Своих стариков он понимал - в их молчаливой твердости, в их умении просто быть и делать. Но остальные... Молодые парни из села, почти ровесники тех, кто остался в окопах, казались ему инопланетянами. Их разговоры о новых мотоциклах, о том, где взять денег на "крутой" телефон, о девчонках - все это было плоским, приземленным, словно они жили в двух измерениях. Однажды он увидел, как двое его дальних родственников, здоровые лбы, пили крепкое пиво у гаража и с довольным видом обсуждали, где лучше собирать коноплю в полях либо у озера Хадын. У Шолбана сжались кулаки. Ему хотелось кричать: "Пока вы это собирали, твои ровесники гнили в черной земле! Вы понимаете, какое это счастье — просто дышать?" Но он молчал. Его война была его крестом, его безумием и его долгом. Их мир был их миром. Мостов между ними не было.

Даже со старыми друзьями детства, которые не воевали, возникла невидимая стена. Они звали его на застолья, пытались общаться, но их глаза не знали того, что знали его. Их смех над какими-то мелочами резал слух. Они не видели снов, где земля встает на дыбы от разрывов. Они не вздрагивали от резкого звука. Он сидел с ними, чувствуя себя призраком за столом, и мысленно был там, в своем окопе, с теми, кто навсегда остался молодым.

Но село жило по своим законам. И здесь, среди этой отчужденности, начали прорастать тонкие, но цепкие ростки чего-то иного.

Первым знаком стал прицеп. Просто однажды утром во дворе Кадыр-оола стоял прицеп от трактора, полный свежего сена. На вопрос "от кого?" сосед, проходивший мимо, только махнул рукой: "Люди сказали, нужно помочь, вот и помогли". Потом двое незнакомых мужиков из дальнего конца села, которых Шолбан знал лишь в лицо, за день починили ему протекающую крышу сарая. "Ты дело свое делал, теперь наша очередь", — буркнули они, в качестве оплаты просто попив с отцом чая. Помощь была молчаливой, без пафоса, как сама эта земля. Мясо, мука, помощь с выпасом - село, не сговариваясь, взяло на себя заботу о своих покалеченных воинах. Это не было жалостью. Это было признанием долга. Он защищал их абстрактно, где-то там. Теперь они защищали его здесь, конкретно, дровами и картошкой. Это держало его на плаву.

Даже сельское кладбище, приютившись на холмике за селом, покачивая на ветру множеством флагов России и родов войск, вперемежку с символами ЧВК, уже не навевало боль и тоску, а молча поддерживало Шолбана.

А потом вернулся Айдыс.

Не погиб. Не пропал без вести. Вернулся. Его привезли родственники из Кызыла. Шолбан увидел его у дома детства, того самого, где они вместе играли. Айдыс стоял, курил, левой рукой. Правый рукав куртки был пуст и заколот булавкой ниже плеча.

Молчание между ними было долгим.Не нужно было слов. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах пронеслась вся их жизнь: мальчишки на этой поляне, потом - разные роты, но одна война, один ужас. И вот - это.

-Думал, ты… - хрипло начал Шолбан.

-И я о тебе думал, - прервал его Айдыс. Голос у него был тихий, надломленный, но живый.

Они обнялись.Крепко, по-фронтовому. Обхватившись только одной рукой. В этом объятии была вся горечь потерь, вся ярость, вся тоска. Айдыс плакал, уткнувшись лицом в плечо друга. Шолбан чувствовал, как дрожит его худое тело. Радость была горькой, как презревший артыш. Радость от того, что кусок твоего мира, казалось, навсегда утерянный, вдруг вернулся, но - изувеченный, искалеченный. Это была не победа. Это было напоминание о цене.

С Айдысом стало немного легче. С ним можно было молчать. Сидеть на закате, смотреть на горы и не говорить ни слова, потому что все уже было понятно. В его присутствии та стена, что отделяла Шолбана от мира, немного истончалась. Они были из одного племени, племени, прошедшего через ад.

Как-то раз Шораана, придя с бумагами для Кадыр-оола, сказала, глядя на них двоих, курящих на лавочке:

-Вы думаете, вас никто не понимает? Может, и так. Но вас помнят. И вам благодарны. Не все измеряется пониманием, Шолбан-оол. Иногда важнее просто - быть рядом. И село это делает. Как умеет.

И Шолбан начал замечать это. Взгляд старика, кивающего ему с особой, уважительной медлительностью. Краткое, твердое рукопожатие мужчины, который раньше лишь здоровался через силу. Даже те самые молодые ребята, с их пивом и глупостями, при встрече стали чуть сдержанней, в их "здравствуйте" появился оттенок неловкого уважения. Они не знали, что сказать. Они не могли понять. Но они признавали его жертву. Признавали его право быть другим, сломанным, странным.

Надежда не пришла как озарение. Она просачивалась, как первый свет сквозь щели в темном сарае. Она была в упрямом дыме из трубы его дома. В молчаливой помощи соседа, пригнавшего овцу "в прокорм на изиг-хан". В горьких, но живых глазах Айдыса, который начал потихоньку учиться работать одной рукой. В том, что село, не сговариваясь, окружило его и ему подобных тихим, но нерушимым кольцом заботы.

Война отняла у него покой и часть души. Но она же, через эту общую беду и молчаливую поддержку этих людей, у подножия синих гор, начала возвращать ему что-то иное. Не прежнюю жизнь - ту уже не вернуть. А новую опору. Не в словах и понимании, а в самом факте существования этой общей земли, этой тяжелой, честной работы и этой немой, но прочной братской связи между теми, кто прошел сквозь пламя, и теми, кто ждал их здесь, у себя, и теперь нес свою часть ноши.

Все не было хорошо. Тоска и боль никуда не ушли. Но теперь у них был противовес. Твердая, каменистая почва родного села под ногами и негромкий, но верный гул жизни вокруг, которая, несмотря ни на что, продолжалась.

Шолбан продолжал жить дальше. 

За себя и за своих погибших товарищей.