Отцовская фигура

Присоединяюсь к флэшмобу от Мэлис (https://author.today/post/762852). 

Тема отцов у меня поднимается неоднократно, учитывая акцент на психологию. Думал и над тем, чтобы взять отрывки из нынешнего впроцессника, и над тем, чтобы выбрать самый очевидный вариант и вспомнить Леандра (он в таком флэшмобе уже участвовал). 

Но решил, что лучше всего нам в этот раз подойдет король Беортхельм Суровый. Он не появляется в тексте лично, но раскрывается через флэшбеки своего второго сына, рассказ второй жены и вердикт главной героини. 

Итак, первый флэшбек: 

— Но разве вы не заслужили мира? —  спросила Ханна, — Ведь вы столько лет сражались. Восемь лет… Вы  проливали кровь ради Эормуна. Ради своей страны. Ведь вы устали, мой  супруг.

— Устал, — согласился Этельберт, — Устал. Много лет как. Ты представить не можешь, как я устал.

Да  только кому и когда это было интересно. Если бы он сказал что-то  подобное, пока был жив отец, то услышал бы в ответ лишь презрительное  обвинение в слабости. Король не имеет права устать. Король должен нести  свое бремя.

Как-то раз, еще в юности,  Этельберт спросил у отца, неужели ему не тяжело носить порой часами на  голове добрых семь фунтов золота. Какой смысл носить на голове столько  металла? Это ведь даже не шлем, способный уберечь от меча или стрелы.  Неужели без короны подданные не узнают собственного короля?

В ответ на это король Беортхельм Суровый улыбнулся — холодной, волчьей улыбкой, какая чаще всего посещала его жесткое лицо:

«Если  однажды, в минуту помрачения, ты поверишь, что быть королем может быть  легко, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты выберешь легкий  путь, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты предпочтешь  облегчить себе жизнь, ты умрешь. Может быть, не сразу. Может быть, твое  тело еще проживет пару лун или даже лет. Но твоя судьба будет предрешена  в тот момент, когда тебе в голову пришла такая глупость. Для того на  самом деле и нужна корона. Как бы к концу церемонии ни болела под её  весом твоя шея, ты не должен и помыслить о том, чтобы снять её, пока не  станет можно. Это отучает от жалости к себе. А сейчас — марш в  библиотеку! Если вечером не ответишь хоть на один вопрос по  каноническому праву, останешься без ужина!»

—  Я понимаю вас, мой супруг, — прошептала Ханна, прижавшись к нему со  спины, — Я понимаю вас, как никто. Вы можете мне довериться. Доверьте  мне свои слезы. Доверьте мне свои страхи. Расскажите мне все, что вас  гложет.

— А что гложет тебя? — спросил  король, — Я ведь никогда не спрашивал тебя. Каково это, уехать из родной  страны? Жить на чужбине, выйти замуж за человека почти в полтора раза  старше тебя? Думала ли ты когда-нибудь, что возможно, решение выйти за  меня замуж было фатальной ошибкой в твоей жизни?

Девушка, кажется, замерла от изумления.

—  Я никогда ни о чем подобном не думала. Мой супруг, я люблю вас всем  сердцем. Я полюбила вас еще до встречи. Молю, если вы недовольны мной…

— Оставь это, — поморщился Этельберт, — Я тобой доволен. Я очень тобой доволен.

Повернув голову, он слегка поцеловал её запястье.

—  И кстати, хотя бы сейчас обращайся ко мне на «ты». Хотя бы когда мы  одни, я хочу почувствовать, что я не король, а просто мужчина.

Ханна промедлила с ответом.

— Я постараюсь… Этельберт, — она слегка запнулась перед непривычным асканийским именем.

Или перед столь странным для неё обращением к королю?

— Тогда в эту ночь, — продолжила она, — Забудь, что ты король. Забудь, что должен вести себя как король. Доверься мне.

Доверься мне. Слова, которые не должен слышать ни один король. Слова, которым ни один король не должен верить.

Доверься мне.

Как  наяву услышал Этельберт пренебрежительный смех отца. Невозможно было  представить, чтобы Беортхельм Суровый позволял себе проявить слабость  хоть перед первой супругой Фридесвайд, хоть перед второй супругой  Эдитой.

Быть может, потому ни одна из них так и не смогла тронуть его сердце.

Презрительный  смех, что слышался из-за Последней Грани, умолк, потонул в тихой ласке  девушки. Ханна была здесь, рядом, и каким-то шестым чувством Этельберт  понял, что она поддержит его.

Даже если он будет слаб.

Второй флэшбек: 

Король Этельберт сидел в своем кабинете, уронив голову на руки.  Стучала в его голове мысль, что решение нужно принимать срочно, что  промедлив, он потеряет все. Однако волны отчаяния захлестывали его, и  тексты трех документов, лежавших перед ним на столе, расплывались перед  глазами.

Трех документов, загонявших его в западню.

«Не смей  плакать, щенок», — звучал в его голове голос отца, короля Беортхельма  Сурового, — «Не смей плакать! Слезы — удел простонародья. Удел слабаков.  Ты будущий король! Ты должен быть сильным — всегда! Проявишь слабость, и  тебя просто сожрут. Тебя и твою страну!»

Да. Не сметь плакать. Быть сильным. Демонстрировать всем и каждому, что в любой ситуации ты можешь найти выход.

Если бы еще это как-то помогало и вправду это сделать!

На  левом краю стола лежало официальное послание от короля Трирского  Ар’Зигфрида Непоколебимого. В этом послании король решительно осуждал  агрессию Аскании в адрес Данаана, многочисленные жертвы среди мирного  населения при захвате Исцены и в ходе рейдов по столице, нарушения  договоренностей и атаки во время перемирий в священные дни. В то время,  когда Аскания была сильна, когда по всей стране праздновали победу над  Данааном, Трир не смел высказывать что-то подобное. Победителей не  судят. Ради Истинной Веры, ради победы над семибожниками допустимы любые  средства.

Но сейчас ситуация изменилась, и добрые соседи более не  желали знаться с завоевателем, утратившим силу. Как по волшебству  благородная решимость обратилась звериной жестокостью, а военная  хитрость и стратегический ум — немыслимой, шокирующей подлостью.

Причину  тому описывал документ, лежавший по центру стола. Эдлинг Ар’Иммед,  владетель Тивона, рассказывал о разгроме войск маршала Ар’Кенвала, о  предательстве кесера Ар’Эсквина, — и о том, что его собственный замок  взят в осаду многотысячной армией мятежников. В своей депеше эдлинг  заверял Этельберта в своей решимости сражаться до последнего вздоха, но  между строк так и сквозило понимание безнадежности этой борьбы.  Бессмысленно держать оборону, когда каждый убитый пополняет армию врага.  С каждым сражением, независимо от исхода, победа мятежников  приближалась, если только не уничтожить их всех одним ударом. Сил же на  это Иммеду бы совершенно точно не хватило. Именно поэтому он просил  короля о спасении. Он просил созвать знамена и бросить на подавление  мятежа объединенную армию королевства.

И вот здесь взгляд короля  падал на третий документ. Официальное прошение королю, первому среди  равных, заверенное печатями тридцати четырех из сорока шести владетелей  исконных земель. Высшая знать Аскании, её основа и костяк, просила  призвать к ответу кесера Ар’Ингвара Недостойного, лишить его земель,  заключить в темницу и предать справедливому суду за его преступления.

И хоть звучало это как нижайшая просьба, но между строк читал Этельберт:

«Если вы не выполните наши требования, то войск для борьбы с мятежниками мы не дадим».

Королевский  домен и те из феодалов, кто не поставили свою печать на прошении, в  общей сложности могли выставить на поле боя едва ли шесть тысяч человек.  Один из трех маршалов страны уже пал в сражении, а другой перешел на  сторону мятежников, оставшийся же эдлинг Вин’Элле уступал им и в опыте, и  в мастерстве, но даже командуй армией Аскании Святой Эормун собственной  персоной, расклад был бы аховый.

И вывод из этого получался печально очевидный.

«Жизнь?»  — звучало в голове его отцовское напутствие, — «Ты говоришь о жизни?  Простые люди ценят жизнь, Этельберт, но для короля она ничего не стоит.  Король должен стоять выше жизней отдельных людей. Он должен быть готов  казнить неугодных. Избавляться от опасных. Готов развязать войну, где  люди будут гибнуть тысячами, и готов бросать на прорыв самых верных  своих солдат, зная, что почти все они погибнут. Он должен быть готов к  тому, что жена его умрет родами, — и если она подарит ему наследника, то  он должен считать это выгодным разменом. Он должен быть готов узнать,  что даже родной брат однажды может позариться на его корону, — и тогда  один из них должен будет умереть, дабы другой мог править. Если ты не  можешь помыслить о чем-то из этого, то какое право ты имеешь звать себя  королем?!»

Этельберт тяжело вздохнул. Уроки отца, жестокие,  безжалостные, но столь правдивые, плотно отпечатались в его памяти. Он  знал, что нужно делать. Знал, как поступить правильно.

Но это не значило, что так поступить легко.

Рассказ и вердикт: 

Вин’Эдита молчала, рассеянно поглаживая ожог, ныне уродовавший её  лицо. Хоть и был в асканийском отряде лекарь не хуже, чем жрецы  Встречающего, но…

Едва ли даже демон-Кот смог бы исцелить эту рану так, чтобы не осталось и следа.

—  Я многое видела в своей жизни, — начала наконец женщина, — Много  страшного. Ужасного. Чудовищного. Я видела войну с Данааном с самого её  начала. Я видела, что осталось от человека, принесенного в жертву  сектантами Зверя. Я видела, как мой супруг десятками казнил людей,  сдирал с них кожу, варил в кипятке, сажал на кол и распиливал заживо. Я  видела…

Она перевела дух. И показалось Линетте, что самой королеве почему-то важно высказать то, что терзало ее долгие годы.

—  Я видела, как умирала королева Фридесвайд. Я ведь была её компаньонкой,  Линетта. Её придворной дамой. Нас даже можно было назвать подругами;  сейчас в это сложно поверить, но когда-то это было так. И когда-то я  просила Беортхельма пощадить её. Он ведь любил её, — любил, как так и не  смог полюбить меня. Но её измены он ей так и не простил. И когда она  дала жизнь Ингвару, Беортхельм велел врачам не вмешиваться. Превратил её  трудные роды в суд Эормуна. Суд, что приговорил её к смерти.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила принцесса, скривившись от отвращения.

Любил  он, как же… Если бы любил, то не поступил бы так. В этом она была  убеждена полностью. Когда любишь, то можешь злиться. Можешь ругаться.  Можешь не простить. Можешь даже ненавидеть. Но если уж твоей любимой  что-то угрожает, ты придешь ей на помощь, даже не прощая. Будешь  ненавидеть её дальше, — но даже если так, позаботишься о том, чтобы тебе  было кого ненавидеть. Оставишь эту ненависть между вами двоими и никому  не позволишь вмешиваться в неё.

Король Беортхельм, отец Ингвара и  Этельберта, не умел любить — по-настоящему любить, искренне и  беззаветно. Как знать, быть может, именно это и искалечило жизни его  сыновей. Быть может, именно это и привело ко всему, что произошло в  итоге.

Быть может, что именно нелюбовь его приговорила весь этот мир.

(с) "Цена ненависти" https://author.today/work/403879