Переменная ее близости, скидочный день

Секретарь президиума, женщина с лицом бюстгальтера — формы держит, а смысла давно не помнит, — откашлялась и открыла заседание:

— Товарищи студенты, преподаватели, сотрудники! Сегодняшнее расширенное собрание объявляется открытым. На повестке — рассмотрение случая об аморальном поведении студента Полётова и преподавателя Петровой Натальи Викторовны, недостойном комсомольца и члена партии.

Зал шевельнулся хоровым вздохом: ждущие крови напряглись, чтобы не упустить ни детали.

— По докладу ректора Прелова, — продолжила она, — имел место факт несоблюдения этики в образовательном процессе, а также систематические нарушения распорядка. Предлагается заслушать участников. Слово предоставляется… — она посмотрела на Прелова. Тот едва кивнул, как человек, давно перепутавший личное с общественным. — Слово предоставляется ректору Прелову.

Ректор вышел к трибуне.

— То, что произошло между комсомольцем Полётовым и коммунистом Петровой Натальей Викторовной, не укладывается ни в какие рамки. Так низко пасть и морально разложиться — это не случайность, это закономерность, — начал он, и густой от ежедневной практики позора голос перекрыл все попытки зала возразить. — Мы видим не просто нарушение дисциплины. Мы имеем дело с подрывом основ института, его устава и, смею сказать, самой идеологии, ради которой десятилетиями гибли лучшие.

Он говорил, не глядя на Наталью и Полётова, будто их уже списали в утиль. На каждом собрании кто-то оказывался списанным. Иногда ему и вправду приходила мысль: «А правильно ли?» — но сегодня не тот случай. Сегодня цель — не просто наказать, а преподать урок, желательно с кровью, чтобы остальным надолго отбило охоту.

— Полётов, — он ткнул пальцем в сторону Леонида, — не только обманул доверие коллектива, но и повёл за собой преподавателя, растлил сознание человека, обязанного быть примером. И что выходит? Преподаватель, член партии, кандидат на заведование кафедрой — и вдруг влюблённая школьница, нарушающая все мыслимые инструкции и внутренний устав. Не для этого мы строили коммунизм, верно? — он сделал паузу, и зал зашумел: поползли записки с прогнозами — выговор или сразу отчисление.

Он обошёл стол, нарочно не глядя на секретаря — та уже мялась, поправляя бумажки, — и обратился к залу, как к присяжным на показательном процессе:

— Я сам был студентом. Я тоже влюблялся. Но принцип был прост: ответственность. Любовь без ответственности — буржуазная разнузданность, путь к анархии. Академик Большаков говорил: «Нам не нужны романтики, нам нужны строители». Так вот, Полётов и Петрова показали, что они не строители, а разрушители. Разрушают коллектив, веру в человека, мораль.

Кто-то в задних рядах прыснул, но Прелов сделал вид, что не заметил.

— Если мы промолчим сегодня, завтра каждый второй решит, что можно плевать на устав, на честь, на нравственный кодекс советского человека. Однажды это уже привело к февралю семнадцатого года, — он пустился в историческое обобщение, которое всегда шло на ура у партийных старушек и фронтовиков, — и вы знаете, чем всё кончилось.

— Вы поэтому и предлагали мне стать вашей любовницей? — неожиданно громко, с ехидной улыбкой, сказала Наталья.

Тишина, мирно лежавшая по залу, хлопком лопнула. В правом секторе уронили ручку; в левом кто-то не удержался и прыснул в смятый рукав.

Обычно бронебойный и неуязвимый Прелов покраснел так, что портрет Маркса будто одобрительно склонил голову. Ректор опасно подался вперёд, вцепился пальцами в край трибуны, словно мог выдавить из дерева ответ. Лицо исказилось не злостью даже, а смесью унижения и страха: при всех, да ещё от подчинённой, да ещё с намёком на интим.

— Да как вы смеете?! — прохрипел он; начальственная сталь в голосе треснула, будто отличника застали на списывании. — Не забывайте, где находитесь, Наталья Викторовна, — процедил ректор. — И кто дал вам право переходить на личности. Здесь обсуждается ваш служебный проступок, а не мои…

Он осёкся: ловушка захлопнулась, и зал уже смотрел не на Полётова с Петровой, а на него.

В президиуме поднялась лёгкая паника: секретарь уронила ручку, на ходу успев что-то пометить на полях; пожилой доцент в очках отложил протокол и сцепил пальцы в замок, чтобы не выдать волнения. Казалось, даже портреты наверху обменялись взглядами, готовясь при случае спрыгнуть на сцену и разнять дерущихся.

В центре зала, в ряду, где сидел Леонид, кто-то шепнул: «Ну всё, теперь выговором не отделаются», — и слова, словно вирус, молнией разошлись по рядам. Но было и другое: ощущение, что из вечной, цементной советской структуры вдруг выбили кирпичик, и теперь в неё можно заглянуть изнутри.

Лицо Натальи оставалось безмятежным, взгляд шёл чуть выше головы ректора. Она знала: бой, пусть и проигранный, не прошёл даром. Вбила занозу в коллективную память зала — выдернуть её из чужих воспоминаний уже не выйдет.

Прелов снова посмотрел на президиум — те сидели, как фонари на пустой улице: светят, но сами не верят, что кто-то идёт к ним.

https://author.today/reader/495245