Топ моих литературных травм, или Как книги учат нас искусству благородного страдания

Давайте признаемся: мы, читатели русской классики, — мазохисты с дипломом. Мы сознательно идем к книжной полке не за хэппи-эндом, а за тем, чтобы нам профессионально, с душой, вытоптали внутренний огород. И русские писатели — непревзойденные мастера этого дела. И вы еще скажете «спасибо». Итак, вооружитесь носовым платком и пройдемте по залам моей личной травматической выставки, где все экспонаты — родом из школьной программы.

1. Андрей Платонов и тихий апокалипсис Юшки

Платонов — это хирург без анестезии. «Юшка». Весь мир издевается над тихим, больным человеком. Но Платонов не кричит об этом. Он шепчет. И этот шепот разрывает тишину громче любого крика.

«Лучше бы ты умер, Юшка, — говорила хозяйская дочь. — Зачем ты живешь?»
Юшка глядел на нее с удивлением. Он не понимал, зачем ему умирать, когда он родился жить.

Вот он — философский удар ниже пояса. Весь ужас не в жестокости вопроса, а в абсолютной, детской искренности ответа. Для Юшки жизнь — не дар, не бремя, а самоочевидный факт, как дыхание. Его убивает не злодей, а первый встречный — от скуки, от выпирающей агрессии. А потом приезжает та самая девушка-врач, которую он на свои гроши выучил, и спрашивает о нем. И мы понимаем: этот «ненужный» человек был единственным источником чужого смысла. Слезы здесь — не от жалости. Они от стыда. Стыда за каждый наш внутренний вздох раздражения на того, кто «неудобен». Травма первая, платоновская: когда тебя заставляют плакать над сломанной чашкой, потому что вдруг видишь в ее трещине всю вселенскую несправедливость.

2. Иван Бунин и ледяная элегия «Господина из Сан-Франциско»

Бунин бальзамирует. Его история о господине, который копил силы и богатство для счастья «впоследствии», — это ледяной памятник человеческой самонадеянности. Весь пафос, вся напыщенная важность этого человека рассыпается в один миг. Он умер не на пике наслаждения жизнью, а в ожидании его начала — в дорогой гостинице, за чтением газеты.

А дальше — гениальный, беспощадный контраст. Пока его тело томится в тесном ящике в трюме того же роскошного парохода, на верхних палубах кипит жизнь: танцуют, влюбляются, пьют вино.

«И никто не знал ни того, что уже давно наскучило господину из Сан-Франциско это "празднество", ни того, что был он тут, в этой яркой и сырой преисподней, как бы громадный, хозяйничающий на нем игорем…»

Финал — издевательски величественный. Его тело везут домой, скрывая от пассажиров, в том же самом трюме, где он плыл в начале пути, уверенный в своей власти над миром. Травма вторая, бунинская: осознание, что жизнь — это не роман с прологом и кульминацией. Она может оборваться на предлоге. На «а вот завтра». И весь твой «великий проект» под названием «я» мир похоронит с той же легкостью, с какой выбрасывают пустую бутылку.

3. Антон Чехов и смерть попугая в «Даме с собачкой»

Чехов — мастер негромкого финала, который звучит громче оркестровой кульминации. В «Даме с собачкой» он подарил историю поздней, неловкой, настоящей любви. Гуров и Анна Сергеевна находят друг друга, страдают, встречаются украдкой. И кажется, вот оно, счастье, пусть и украденное.

Но Чехов не про счастье. Он про процесс. Про тупик. Финал рассказа — не объятия, а мучительный разговор в провинциальной гостинице. Они понимают, что самый сложный путь только начинается, что им предстоит долгая, сложная, скрытная жизнь. И в самый момент этого тягостного прозрения происходит красноречивейшая деталь:

«…и казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.»

В этом «далеко-далеко» — вся суть чеховской травмы. Это не боль от потери. Это боль от обретения, которое тяжелее потери. Это понимание, что счастье — не финиш, а бесконечно сложный маршрут без карты. Травма третья, чеховская: когда тебе дают не ответ, а более сложный вопрос, и ты понимаешь, что именно это и есть правда жизни.

4. Федор Достоевский и крах идеи в «Преступлении и наказании»

Раскольников, лично для меня был персонажем крайне интересным, и еще более интересным была его теория. Лично я фразу «Тварь я дрожащая, или права имею ?» слышал довольно часто.

Травма здесь — в диалогах. В его внутренних монологах, где железная логика рассыпается под давлением одной лишь совести, которую он в своей теории не учел. Но самый сокрушительный удар наносит Соня Мармеладова. Не ее нравоучения, а ее молчаливое сострадание. Когда она, узнав о преступлении, не кричит, не уходит, а говорит:

«Что вы, что вы это над собой сделали!» — и бросается ему в ноги.
«Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете!» — воскликнула она, в исступлении, не помня себя, и заплакала, как в истерике.

Она плачет о нем. О убийце. В этом — крах всей его чудовищной теории. Он хотел возвыситься над «тварями дрожащими», а величайшее человеческое достоинство, жертвенную любовь, нашел в самой, казалось бы, падшей из них. Травма четвертая, достоевская: это когда тебе доказывают, что самая сложная математика души — это не расчет, а милосердие, и что самая прочная теория ломается о простые человеческие слезы.

Мы плачем не над смертью. Мы плачем над жизнью, которая часто проходит мимо самих живых. Мы закрываем томик Толстого, Достоевского или Чехова с чувством, будто нас простили за какую-то давнюю вину, которую мы сами не осознавали. И в этом катарсисе — главная мазохистская радость русского читателя. Мы идем за новой порцией здорового страдания, потому что знаем: выйдя из него, мы станем чуть более человечными. А сейчас извините, у меня в глаз опять попала соринка. Наверное, книжная пыль. Или соль. Совершенно точно — соль.