Книга должна быть топором для замёрзшего моря внутри нас.

У Франца Кафки есть фраза, которую я люблю больше, чем почти любую другую цитату о литературе:  «Книга должна быть топором для замёрзшего моря внутри нас».

В письме другу он продолжает эту мысль: если книга просто интересная и приятная, если она лишь развлекает и утешает, то такую мы и сами можем написать. Зачем тогда читать?

И каждый раз, когда я возвращаюсь к этой фразе, у меня возникает странное ощущение: будто Кафка писал её не сто лет назад, а сегодня.

Потому что сейчас литература всё чаще хочет быть комфортной. Не плохой — именно комфортной.

Я не против приятных книг. Совсем нет.

Иногда мне тоже хочется текста, который:

— не тревожит

— не ломает

— не требует

— не вытаскивает изнутри то, что мы сами туда закопали

Такой текст — как тёплый плед холодным зимним вечером, когда отключили отопление. Он не задаёт вопросов, а подтверждает: ты нормальный, всё в порядке, мир понятен.

И это честная функция литературы. Но проблема начинается там, где она становится единственной функцией. Когда книга перестаёт быть событием и становится сервисом.

Текст-топор — это не «жёсткий» и не «чернушный». Это не про кровь, мат и страдания. Это текст, который,  смещает привычные опоры, разрушает удобные объяснения, не даёт мне как читателю остаться прежним.

Ты выходишь из него не с ощущением «мне понравилось», а с ощущением:

«что-то во мне теперь не на месте». И именно это Кафка считал настоящей задачей литературы. Такие книги часто раздражают. Потому что они не обслуживают читателя, не убаюкивают его. Они его не уважают как клиента — они уважают его как человека. А это две разные вещи.

Текст-топор не говорит:

«Садись, я тебя сейчас развлеку».

Он говорит:

«Смотри».

И иногда это неприятно.

Я часто думаю, что мои тексты не совсем «удобны» для жанровых полок.

Мой первый рассказ в стиле  хоррор не всегда пугает привычным образом. Моя фантастика не всегда объясняет. Мои миры не всегда хотят быть понятными.

В рассказе про тату маньяк не пугает как персонаж. Пугает сама идея: что смысл можно снять с человека, как кожу, и оформить в раму. Что память — это не внутри, а снаружи. Что искусство может быть не выражением, а извлечением.

Это не история «про убийцу». Это история про насилие над смыслом.

И она не должна быть приятной.

В «Подсолнухе во тьме» я не хотел написать мотивационный текст о надежде. Мне было интереснее задать вопрос: а что будет, если попытку дать людям смысл возьмёт на себя не Бог, а человек? Не святой, не пророк — а обычный, уставший, сомневающийся. Это не вдохновение. Это сбой в системе координат.

В моих египетских историях мир не объясняется. Он работает по другим правилам, и читателю предлагается не понять их, а почувствовать, что понимание — не обязательная форма существования. Это не про загадку. Это про чуждость.

Мне часто говорят: «Это никому не нужно» Да. Но не в смысле «непонятно», а в смысле — неудобно.

Сложность не в языке. Сложность в том, что текст не даёт опоры. 

Он не говорит:

«Вот тебе смысл».

Он говорит:

«А если смысла нет в том виде, в каком ты привык?»

Важно: я не считаю, что вся литература должна быть такой.

Миру нужны:

— пледы

— одеяла

— костры

— и иногда — топоры

Проблема в том, что топоры стали редкостью. И каждый раз, когда появляется текст, который не поглаживает, а давит — его пытаются исправить. Сделать мягче. Понятнее. Дружелюбнее. Но тогда он перестаёт быть тем, чем был задуман.

Я не пишу, чтобы понравиться. Я пишу, чтобы что-то внутри человека пошло не так.

Не больно. Не травматично. А… неправильно. Как будто ты вышел из комнаты и понял, что дверь теперь не там.  И если после моего текста кто-то скажет:

«Мне было некомфортно» — значит, он сработал. Огромное спасибо всем кто дочитал да этого места, до конца.