Табу как способ не нарисовать уродца

Бывает, садишься за текст — и наталкиваешься на невидимую стену. Не на отсутствие идей, нет. А на внутреннее, почти физическое «не могу».

Не могу писать про это. Не хочу даже думать в эту сторону!..

И тогда возникает вопрос: нормально ли это — ставить себе такие границы? Или настоящему творцу должно быть позволено "всё" в фантазиях?

У меня есть такие «запретные» уголки. Не из страха осуждения, а потому что некоторые темы требуют душевной щепетильности, которой у меня для них просто нет. Как если бы я пытался нарисовать пейзаж места, где никогда не был, красками, которых не чувствую. Получится плоская, неживая картина. Или, что хуже, — оскорбительная.

Например, я вряд ли возьмусь писать историю, глубоко погружающуюся в переживания жертвы тяжелой травмы, если не сталкивался с подобным. Не потому что «не имею права» в каком-то внешнем смысле, а потому что боюсь свести боль к красивым метафорам, упростить, украсить — и тем самым обесценить. Это мое личное табу. Способ уважить чужой опыт, которого я, слава богу, не понимаю до конца.

Но! Вот только разве фантазия не про то, чтобы примерять на себя неизведанное? Мы же пишем о любви, смерти, предательстве, не изведав всего спектра. Мы воображаем. И иногда именно через это воображение приходим к чему-то пронзительно честному. И действительно важному.

Где же тогда грань между уважительным исследованием и кощунственным вторжением?..

Наверное, она — в мотиве. В вопросе «зачем?». Хочу ли я удивить, напугать, сорвать дешевые аплодисменты за «смелость»? Или я пытаюсь с предельной бережностью понять что-то важное, даже если это раскрывается шокирующим способом?

А дальше лежит следующий слой. Должен ли человек вообще ограничивать себя в мыслях? Фантазии же внутри, их никто не видит. Можно ли осуждать кого-то за то, что он просто подумал о чём-то ужасном? Мне кажется, именно здесь и рождается авторская ответственность. То, что остается мыслью, — это одно. Но творчество — это уже действие. Материализация. Вывод мысли наружу, придание ей формы, которая может влиять на других. И вот этот шаг — из внутреннего мира во внешний — уже требует внутренней цензуры. Не цензуры страха, а цензуры совести. Такого фильтра, который спросит: «А что эта история несёт в мир? Даже если она о тьме — есть ли в ней хоть искра света, или это просто размазывание грязи для сенсации?»

В истории искусства были те, кто ломал любые табу. И были те, кто через жесткое самоограничение (как Хемингуэй с его «писать только о том, что знаешь») создавал невероятную глубину. Значит, общего ответа нет. Есть только личный компромисс. Договор с самим собой и с тем незримым читателем, доверие которого ты надеешься оправдать.

Мои табу — не клетка. Скорее, указатели на карте: «здесь ты слеп, иди другой дорогой». Они не запрещают исследовать сложное или страшное. Они лишь напоминают: если уж исследуешь, друг, то делай это с картой в руках, а не с завязанными глазами. Потому что ответственность за разбуженные тобой чувства и мысли уже на тебе. И, возможно, главная граница не в том, о чём можно или нельзя, а в том, как именно и зачем.

А у вас в творчестве есть такие внутренние «стоп-сигналы»? Или вы считаете, что разум должен отпустить руль воображения куда угодно?

С уважением и интересом,

Арлирух.