Вы помните все свои тексты наизусть? Нет? Тогда поговорим о Гомере.

Мы привыкли думать, что книга — это объект. Хотя бы файл. Что у текста есть начало, конец и часто даже ISBN.

Но у Гомера ничего этого не было. Во времена, когда формировались "Илиада" и "Одиссея", письменность либо была забыта (микенская Linear B), либо ещё не стала частью повседневной культуры. Греческий алфавит основанный на финикийском появится через несколько столетий. 

А эпос уже существовал. Но его не записывали. Он был живым. Считается, что  "Иллиада" и "Одиссея" были записаны только через 200-300 лет после создания. Все это время они жили лишь в памяти поэтов.

Итак, эпос в то время не читали — его пели. Его не хранили на полках или в файлах  — его помнили. Он не принадлежал одному человеку — он принадлежал всем сразу. И можно представить, что имея такие размеры каждый рассказчик был не  точной копией, а лишь одной из версией.

Фразы менялись. Эпитеты плавали. Сцены расширялись или сжимались. Это был не текст, а необычная форма памяти.

Мы привыкли думать, что память неточна. Что она все  портит.  Теряет. Искажает. Но устная традиция работала иначе.

Она не сохраняла дословно. Она сохраняла структуру. Не слова, а ритм. Не сцены, а смысловые узлы. Не имена, а роли.

И в этом есть все таки что-то странно современное.:)

Многие авторы здесь на АТ знают это на своем примере. Тексты  - нестабильны. Версии переписываются. Смысл плавает. Иичего не фиксировано окончательно. Я сам часто сцены из несостоявшихся романов переделываю в рассказы. Рассказы планирую расширять до повестей, романов. 

Гомер же в свое время не писал книгу. Он существовал внутри истории. Возможно, поэтому его тексты пережили тысячелетия. Они не были заперты в форме. Они все время были движением.

Итак, попробуем представить один день из жизни Гомера, это аналитическая реконструкция. Я сам там не был.

Представим сеебе.

 Утро начинается с тишины и воды. Он смачивает горло, чтобы не сорвать его вечером.

На коленях — короткая лира. Главное не музыка  а пульс речи. Сначала формулы — как подтягивания  для памяти. "Розоперстая Эос". "Многохитрый Одиссей". Десять раз. Двенадцать. До автоматизма, чтобы рот сам все запомнил.

Потом идут цепочки. Родословные, каталоги, речи.То, где мы устаём при чтении, — его утренняя гимнастика.

Память — не шкаф с полками, а мышца с повторениями. Он с утра пытался ее забить:)

Рядом — мальчик-эхо. Он ловит последние полторы строки и возвращает их назад, как берег волну.

Если сбился, то получает оплеуху. Если удержал то формула приросла к традиции ещё на день.

Короткий завтрак. Ячмень, сыр, вода с вином один к трём. Лира проверена, струны подсушены. Дальше в город.

Агора пахнет смолой и рыбой. Гомер не гений в башне из слоновой кости. Он один из многих в паутине бартеров: голос на хлеб, слава на покровительство, эпизод на имя рода.

Один покровитель шепчет: "Сегодня — Диомед, не Ахилл". Праздник у дома, будут гости из соседнего демоса, любят каталоги. Эпос подстраивается. Форма панэллинская, акценты локальные.

Дорога к святилищу — короткий гимн на 8 строк. Это страховка и знак: богам — доля, народу — порядок.

По пути — новости: финикийская притча, рассказ рулевого, частная версия гибели Гектора. Вечером одна из них вплетется в ткань повествования, как будто была там всегда.

Дома — сухой прогон в полголоса. Сбор вечернего блока: 500–800 строк. План по сегментам: вступление, речь, картинка, действие, спад, похвала дому.

Внутри — варианты различной длины текста, чтобы вытянуть или ужать без разрывов.

Пауза — главная техника голоса. Час молчания — лучше любой мази. Инструмент смазан, струны натянуты. Экономика дня сведена: оплата мясом, плащом, иногда серебром.

К вечеру — зал. Каменные стены, гул двора, выбор места спиной к стене. Короткий вызов музам — зал входит в метр. Начинается не чтение, а СОБЫТИЕ. Нет, не соитие. Событие.

Он не выдаёт 15 тысяч строк. Он показывает одну стоянку на краю мира. Пятьсот. Может, восемьсот. Хватает, чтобы утонуть захлебнуться и всплыть, отплваться водой.

Голос идёт узким коридором — сказ, не песня. Лира держит пульс, музыка тогда это не украшение.В конце строки — ступенька вниз, чтобы уши знали: линия закрыта. При переходе — держит высоту, чтобы никто не моргнул.

Зал дышит вместе с ним. Если шум — в дело идут каталоги: ритм заколачивает внимание. Если тишина — он раздаёт речи, тянет паузы, даёт взгляду догонять смысл.

Если смех — вставляет притчу, как иглу в расползающийся шов. Кульминация — короткая, как вспышка кремня. Наконец финал — похвала дому на 8–16 строк: имя, предок, пристань.

Все это социальная математика, которая поддерживает искусство в городе. Оплата — мясо, кувшин, тёплый плащ. Главное — обратная связь. Комментарии в АТ:) Ниже. не забываем, а то вернусь к каталогам. Перечислю все греческие корабли:) 

"А наш предок есть где нибудь в твоей версии?" спрашивает один — значит, завтра появится новый мостик. Традиция питается требовательностью слушателя.

Дома — снятие текста. Он прогоняет 20–30 строк, которые сегодня срослись особенно чисто. Ученик повторяет блок, данный утром. Если не удержал — пересдача завтра. Память не прощает.

Тёплая вода, молчание до сна. Инструмент спрятан подальше  от сырости. Завтра — новый дом, новая акустика, новый шов между готовыми кусками.

Не каждый день, но регулярно  идет к морю. Лодка на соседний остров, чужие певцы, обмен формулами по двадцать строк с каждого берега. Архипелаг — это необычная раздробленная форма  памяти: сюжеты скрещиваются, имена приживаются, эпитеты меняют пристань.

Почему же нам иногда так тяжело читать Гомера?  Мы пытаемся удержать в руках эхо, а не само событие. Мы видим долгие ненужные каталоги как лишние булыжники, а они были мостками, чтобы зал не сорвался в реке одного длинного эпизода. Мы считаем повторы лишними, а они были поручнями, чтобы память удержала форму.

Вместо вдохновения у Гомера была дисциплина. Утро — формулы. День — договорённости. Вечер — "сквозь тернии". Ночью — фиксация.

И так много лет, пока его голос и память не стали тем, что мы теперь называем текстом.

Книга это  поздний  снимок, фотография. Исходником было дыхание. Автор  не был одиночкой перед листом бумаги, а был  функцией традиции перед людьми. Это было ремесло, которое при достаточном числе повторов превращается в вечность.

Если искать секрет — он прост. Текст — это то, что можно удержать и передать, не разрушив форму.

Гомер удерживал. Мы читая его  передаём дальше. Работая со своми текстами также что то передаем  дальше.

Итак представьте, если бы нам приходилось помнить наизусть все наши тексты? Наверное, когда мы перечитываем свом старые работы, редактируем, вырезаем,  мы чем то похожи на Гомера. Но как же хорошо, что нам не нужно держать все наши рассказы, романы, черновики в голове! :)