Переменная ее близости, скидочный день

Леонид осторожно потянулся к тумбочке, нащупал бутылку с водой. Когда наливал в стакан, рука чуть дрожала, но не от абстиненции, а от незнания, как теперь вести себя — гостем, хозяином или сторонним наблюдателем, оказавшимся на собственном шоу по ошибке.

— У тебя всегда так громко с утра? — спросила Лера, не поворачиваясь.

— У меня с утра вообще редко что бывает, — ответил Леонид, и голос прозвучал неожиданно сухо, но даже ему самому это показалось забавным.

Лера приподнялась, скинула с лица волосы, и только сейчас Леонид увидел глаза: зелёные, с оттенком серого — как мутный лёд, который вот-вот треснет. На лице не было ни стыда, ни кокетства, только усталость человека, который слишком много вчера смеялся.

— Значит, мне повезло, — констатировала Лера. — Обычно у писателей утро — это ночь, но вторая, без спирта. Я правильно понимаю, что мы вчера дошли до этой самой второй ночи?

— Намекаешь, что был второй тайм? — усмехнулся Леонид, но никак не мог отделаться от ощущения, что всё это прожил не он, а кто-то другой — более уверенный и здоровый.

— Если и был, то в моей памяти он, увы, не сохранился. — Лера накинула простыню, села, подогнув под себя ноги, и теперь выглядела не как журналистка с глянцевых интервью, а как девочка, которую застали без макияжа на лестнице в подъезде. — Хотя… — Голова склонилась, взгляд изучающе скользнул по лицу писателя. — Нет, по-моему, всё было честно: пришли, обсудили Гроссмана и Булгакова, поспорили о Пелевине, а потом ты начал танцевать под Modern Talking.

— Я не танцевал, — поспешил возразить Леонид, но, кажется, уже проиграл.

— Все мужики так говорят. Особенно те, кто танцует. — Лера улыбнулась широко, и на щеке проступила ямочка, которой вчера ещё не было.

— А потом? — спросил Леонид и сам удивился, зачем нужна последовательность, если итог — вот он, в лучах московского утра.

— Потом ты отвлёк меня по самому старому методу, — сказала Лера, и в этот момент простыня сползла чуть ниже, открыв левое плечо и часть груди, где уже начинал темнеть свежий засос. — Это, кстати, не я делала.

Леонид посмотрел на след, потом на собственные ладони, снова на Леру — и ощутил лёгкую волну стыда. Не за факт, за провал памяти: в какой именно момент вечер потерял управление? Вспышкой вернулось: вход в номер, Лера с порога сбрасывает туфли, не теряя ни секунды садится на подлокотник кресла, достаёт из сумки сигарету, смотрит прямо и говорит:

— Если не хочешь, чтобы мы сделали всё по учебнику, придумай что-нибудь сам.

Леонид не помнил долгих поисков. Сгорали оба не от страсти, от желания уничтожить смущение — не оставить ему шанса. Пальцы потянули Леру за руку, сдвинули с кресла на себя. Под ладонями отозвались крепкие плечи журналистки, и впервые за много лет исчезли и мысль о последствиях, и страх выглядеть смешным. Всё оказалось слишком живым, чтобы бояться.

Писатель был не настолько пьян, чтобы забыть начало, но в ту секунду, когда пара оказалась на полу, будто кто-то выдернул из памяти язык: остались сигналы, резкий морской ветер ощущений, обрывки фраз, дальше — сплошное затмение. Сцепились с Лерой так, словно годами ждали столкновения: журналистка вцепилась, срывая на ходу пуговицы и царапая спину, а мужчина, впервые за много лет, не чувствовал ни усталости, ни страха, ни малейшего сопротивления. Темп — бешеный, как при ускоренной перемотке, и даже попытка сбавить обороты — разобрать момент по косточкам, как у интеллектуалов, — Лерой не была допущена.

https://author.today/reader/495245