Человек, который пришел вовремя

— Вы к нам? — женщина за окошком посмотрела на меня так, словно я попросил политического убежища в овощном ларьке.

— К вам. На десять ноль-ноль.

Она скосила глаза на часы — большие, круглые, висящие над её головой как дамоклов меч, только заржавевший.

— Сейчас ровно десять ноль-ноль.

— Именно поэтому я здесь.

Она сняла трубку телефона — массивного, белого, с витым шнуром, который, казалось, уходил куда-то в недра земной коры.

— Зинаида Петровна, тут... инцидент. Человек пришёл. Вовремя. Да. Ровно. Что делать? Вызывать охрану или психиатрическую? А, просто пусть ждёт? Поняла.

Она положила трубку и посмотрела на меня с тем выражением, с каким музейный смотритель смотрит на посетителя, пытающегося потрогать картину Рембрандта грязными руками.

Учреждение называлось «Центр оптимизации процессов населения». Вывеска была монументальной, двери — тяжелыми, воздух внутри — стоячим. Здесь пахло бумагой, сургучом и безысходностью. Объявление на подъезде требовало явиться для «сверки жизненных показателей». Моё время — десять ноль-ноль.

И вот я здесь. Ровно в десять.

— Присядьте, — сказала женщина. — Ждите.

— Но я же первый.

— Вот именно. Вы нарушили естественный ход вещей.

— Какой ход?

— Ход опозданий. В природе всё опаздывает. Весна опаздывает. Зарплата опаздывает. Автобус опаздывает. А вы — вовремя. Вы идете против природы.

Я сел на деревянную скамью. Она была жесткой и принципиальной, как уголовный кодекс.

В коридор влетел мужчина в плаще цвета осенней тоски. Он дышал так, будто бежал марафон с препятствиями, причем препятствия бежали за ним.

— Успел? — хрипло спросил он.

— Вам на сколько?

— На десять тридцать!

— А сейчас десять двенадцать.

Мужчина схватился за сердце.

— Рано? — с ужасом спросил он.

— На восемнадцать минут. Это фальстарт, гражданин.

Он рухнул рядом со мной.

— Вы тоже? — спросил он, отдышавшись.

— Хуже. Я — вовремя.

— Ох... — он отодвинулся от меня на пару сантиметров, как от заразного. — И давно это у вас?

— С детства. Врождённое.

— Сочувствую. У меня дядя был такой. Приходил вовремя. Даже на похороны.

— И что?

— Приходил первым. Стоял один у гроба. Родственники опаздывали, оркестр задерживался. А он стоял. Покойнику было неловко.

Мы помолчали. В тишине тикали часы, отсчитывая минуты моей погубленной репутации.

К половине одиннадцатого коридор ожил. Люди входили виноватые, но уверенные в своём праве на вину.

— Сидоров! Опоздал на сорок минут! Причина?

— Лифт застрял! Между этажами! Сидел, думал о вечном.

— Уважительная. Проходите.

Сидоров прошел, сияя.

— Козлова! Час опоздания!

— Забыла утюг выключить! Вернулась, а он выключен! Пришлось включить и выключить снова, чтобы наверняка!

— Блестяще. Проходите. Пятый кабинет.

Мужчину в плаще тоже вызвали. Он ушел, оглядываясь на меня с жалостью. Я остался один, как памятник неизвестному пунктуальному солдату.

— Гражданин, — обратился я к окну, когда стрелки перевалили за полдень. — А про меня не забыли?

— О вас помнят, — отозвалась женщина. — Вы — назидание.

— Кому?

— Зинаиде Петровне. Она на вас настраивается. Пытается понять вашу логику. Зачем приходить вовремя, если можно не приходить?

— Там написано «в десять»!

— На заборе тоже написано. А там — дрова. Вы что, верите всему, что написано? Вы же взрослый человек. Инженер, небось?

— Инженер.

— Ну вот. Технарь. Никакого полета фантазии. Скучно с вами. Ждите.

Я ждал. Ждал, когда солнце сдвинулось по стене, осветив пыльный фикус в углу. Фикус был лысый и печальный. Видимо, его тоже поливали строго по расписанию, а не когда он хотел пить.

В четыре часа дверь кабинета скрипнула.

— Иванов! — голос был властным, как гудок паровоза. — Заходите!

Зинаида Петровна сидела за столом, заваленным папками «Дело №...». Сама она напоминала монумент Родине-матери, только в очках и с шариковой ручкой вместо меча.

— Садитесь, Иванов. Итак, вы пришли вовремя.

— Каюсь.

— Что значит «каюсь»? Вы понимаете глубину своего падения?

— Понимаю. Я лишил вас возможности меня подождать.

— Именно! — она ударила ладонью по столу. — Вы украли у меня законные полчаса на кофе и сплетни. Вы разрушили мой биоритм. Вы внесли хаос своей упорядоченностью!

— Я не хотел.

— Благими намерениями, Иванов, вымощена дорога в приемную начальника. Вы знаете, что пунктуальность — это вид хамства?

— Хамства?

— Утонченного. Вы как бы говорите всем нам: «Я умею распоряжаться временем, а вы — нет». Вы возвышаетесь. Вы унижаете нас своей точностью. Это невыносимо.

— Я исправлюсь.

— Сомневаюсь. Это в крови. Как группа крови или плоскостопие. Но мы попробуем. Завтра. Девять тридцать. Финальная сверка.

— Приходить... как?

— Приходите как человек. А не как швейцарские часы.

Я вышел на улицу. Город жил своей хаотичной жизнью. Трамваи сходили с рельсов, светофоры мигали желтым, прохожие шли не в ногу. И только я шел ровно, чеканя шаг, чужой на этом празднике жизни.

Дома жена встретила меня у порога.

— Ты где был? Обещал в семь. Сейчас восемь.

— Я... — я хотел сказать правду. Что сидел. Что ждал. Но вдруг понял: правда звучит глупо.

— Я задержался, — сказал я. — Транспорт. Пробки. Развод мостов. Наводнение.

Жена посмотрела на меня внимательно.

— Ты врешь, — сказала она.

— Вру, — согласился я. — Я был там вовремя.

Она вздохнула.

— Опять? Господи, за что мне это? У Светки муж пьет, у Ленки — гуляет. А мой — приходит вовремя. Перед людьми стыдно. Приходим в гости — хозяева еще в халатах, салаты не нарезаны, а мы уже звоним в дверь. «Здравствуйте, мы пришли». Тьфу.

— Я лечусь, — сказал я. — Меня лечит Зинаида Петровна.

— Дай бог здоровья этой святой женщине.

На следующее утро я вышел заранее. Ноги сами несли меня к Центру. Организм сопротивлялся опозданию, как сопротивляется иммунитет вирусу.

Я заставил себя свернуть в сторону.

Вывеска гласила: «Буфет. Чай, кофе, пирожки с чем придётся».

Внутри пахло жареным тестом и прошлым веком. За стойкой стояла буфетчица с лицом императрицы в изгнании.

— Кофе, — попросил я.

— Растворимый? Три в одном? Или натуральный из ведра? — спросила она.

— Из ведра. И пирожок.

— С чем?

— С чем придется.

Я сел за липкий столик. Кофе был горячим и черным, как ночь в Магадане. Пирожок был с капустой, но капуста в нем была гостьей редкой и застенчивой.

Я сидел и смотрел на муху, ползущую по стеклу. Муха никуда не спешила. Она знала жизнь.

На часах было десять пятнадцать. Мое время — девять тридцать.

Я доел пирожок. Допил кофе. Посидел еще пять минут, просто так, глядя в стену. Это было трудно. Внутри все сжималось. «Ты опаздываешь! Беги!» — кричал внутренний голос. «Сиди, — отвечал я ему. — Сиди и разлагайся».

В десять двадцать я вошел в кабинет Зинаиды Петровны. Без стука.

— Иванов, — сказала она, не глядя на часы. — Ну?

— Опоздал, — выдохнул я. — На пятьдесят минут.

— Причина?

Я хотел соврать про лифт. Про утюг. Про тётку из Саратова. Но посмотрел в её глаза и сказал:

— Пил кофе. Из ведра. Ел пирожок с капустной интуицией.

Зинаида Петровна сняла очки.

— С капустной интуицией?

— Капусты там не было, но я интуитивно чувствовал, что она где-то рядом.

Впервые за два дня уголки её губ дрогнули.

— Пятьдесят минут, — протянула она, смакуя цифру. — И пирожок. Иванов, да вы делаете успехи. Вы становитесь... своим.

— Я старался.

— Чувствуете легкость?

— Чувствую тяжесть. В желудке. От пирожка.

— Это нормально. Это тяжесть бытия. Зато совести легко. Вы никого не унизили своей точностью. Вы такой же разгильдяй, как мы все. Добро пожаловать в общество.

Она шлепнула печать в мою справку.

— Свободны. И, Иванов...

— Да?

— Если будете проходить мимо... не проходите вовремя. Заходите. У нас чайник вскипает где-то к часу. Хотя ставим мы его в десять.

— Я приду к двум, — пообещал я.

— Наш человек, — она подмигнула.

Я вышел на улицу. Солнце светило как-то криво, но душевно. Я подошел к телефону-автомату на углу. Бросил монетку. Набрал номер.

— Алло? Люся?

— Да? Ты где?

— Я иду домой. Буду... — я посмотрел на часы. Идти было двадцать минут. — Буду через час. Или полтора. Как пойдет.

— Ты пьян? — с надеждой в голосе спросила жена.

— Нет. Я оптимизирован.

Я повесил трубку и пошел домой. Шел медленно, разглядывая трещины на асфальте. В каждой трещине была своя красота. Красота несовершенства. Красота опоздания.

Постскриптум.

А соседа моего, того, в плаще, я встретил через неделю. Он сиял.

— Уволили! — радостно сообщил он.

— За что?

— За систематические прогулы. Раньше я приходил вовремя, меня ненавидели. Теперь я не прихожу вообще — меня уволили, но с каким уважением! Проводили, руку жали. Сказали: «Петров, ты человек широкой души, рамки трудового распорядка тебе жмут».

— И что теперь?

— Теперь я свободный художник. Рисую расписания автобусов. Такие, знаете, абстрактные. Чтобы никто никогда не мог понять, когда придет автобус. Это мое призвание.

— А я? — спросил я себя.

А я теперь прихожу в гости, когда салат уже съеден, а хозяева поют песни. И знаете? Мне всегда рады. Потому что тот, кто приходит к шапочному разбору, никогда не помогает мыть посуду. В этом и есть высшая мудрость оптимизации.