Родня по неволе

Собственно, зима. Холодно так, что даже мысли в голове передвигаются перебежками, от уха к уху, чтобы не замерзнуть. Градусник за окном показывает что-то неприличное. Спирт в нем сжался в точку, пытаясь исчезнуть из этой реальности.

Стою на остановке. Подходит автобус. Желтый, большой, усталый. Он так тяжело вздыхает тормозами, что хочется его пожалеть и налить валерьянки в бензобак. Двери открываются со звуком, с каким открываются бюджетные шлюзы — со скрипом и неохотой.
Захожу. Внутри — плотность населения, как в Китае, умноженная на площадь лифта. Протискиваюсь. По дороге наступаю на чью-то ногу. Нога молчит. Видимо, протез. Или хозяин ноги уже в нирване.

Нахожу место у окна. Стекло покрыто льдом такой толщины, что можно добывать керны и изучать палеозойскую эру. Дышу. Лед не тает. Он презирает мое тепло.
Рядом сидит девушка. В пуховике. Из пуховика торчит нос и глаза. Глаза печальные, нос красный. Напротив — парень. Кепка, семечки, вид — «гроза района, но маму слушаюсь».
Смотрит на девушку. Оценивает. Потом выдает:
— Девушка, а вашей маме зять не нужен?

Я замер. Жду. Сейчас будет либо свадьба, либо драка.
Девушка вздыхает, выпуская облачко пара, в котором отчетливо читается слово «Идиот».
— Зять? — переспрашивает она. — А вы, простите, умеете молчать, терпеть и отдавать зарплату, не пересчитывая?
Парень завис. Процессор перегрелся.

И тут сзади бас. Густой, уверенный:
— А муж? Муж маме не нужен? У меня разряд по шахматам и дача под Выборгом.
Оборачиваюсь. Мужик. Крепкий. В руках лыжи. В автобусе. В час пик. Явно оптимист. Или маньяк.
Девушка оживилась:
— Дача — это аргумент. А удобства где?
— Во дворе, — честно признается мужик. — Зато воздух!
— Воздух я и тут понюхаю, — отрезала она.

Я полез за наушниками. Но тут... О, это страшное «но тут».
С переднего сиденья восстает Дед. Древний, как этот автобус.
— А бабушка? — скрипит он. — Бабушка-то есть?

Автобус чихнул, дернулся и умер. Встали. Глухо.
Динамик ожил:
— Граждане! Приехали. Поломка карданного вала. И совести. Стоим до весны. Или до тягача. Но есть приказ мэрии № 666: «О запрете выхода на проезжую часть одиноким гражданам». Выпускаем только организованными семьями. Демография, понимаешь. Учет и контроль.

Кондукторша, женщина размером с небольшой киоск, встала в проходе.
— Слышали? — рявкнула она. — Разбиваемся на ячейки! Ты, ты, лыжник и этот, в очках... Вы теперь семья Сидоровых.
— Я Альтов! — возмутился я.
— Был Альтов, стал Сидоров. Не порть отчетность! — она шлепнула печать мне на билет. — Глава семьи — Дед. Он самый старший, ему виднее, куда помирать.

И вот мы сидим. Автобус остывает. Снаружи воет ветер, носит по улице замерзшие слова прохожих. А внутри... Внутри началось странное.
Мужик с лыжами достал из рюкзака сало.
— Ну, — говорит, — родня. Налетай.
— Я жирное не ем, — скривилась «дочь».
— Ешь! — гаркнул Дед. — Тебе рожать! (Он все еще верил в демографию).
Мы ели сало. Мы пили чай из термоса лыжника. Оказалось, чай с коньяком. Жизнь заиграла красками.
Я вдруг понял, что парень в кепке — не такой уж дурак. Он знал миллион анекдотов. Дед рассказывал, как воевал с бюрократией в 70-х и победил, получив талон на галоши. Лыжник учил нас вязать морские узлы на лыжных палках.

Прошел час. Второй.
В автобусе стало почти уютно. Мы завесили окна шарфами. Мы создали свой мир. Мир, где тебя кормят салом и называют «сынок», даже если ты старше «отца».
— Слушайте, — сказал я. — А может, ну его? Не выйдем?
— Ага, — кивнул парень. — Там холодно. Там ипотека. Там работать надо. А тут — сало.
— И коллектив, — добавил Дед. — Слаженный.

Но тут снаружи загрохотало. Тягач.
Нас дернули так, что «семья» свалилась в кучу. Я оказался под лыжником, девушка — на Деде.
— Осторожнее! — кричал Дед. — Я старый, я хрупкий, как ваза династии Мин!

Дотащили до метро. Двери открылись. Впустили холодный, злой воздух реальности.
— На выход! — скомандовала кондуктор. — Цирк окончен, клоуны — по домам.
Мы выходили неохотно. Как из утробы матери.
На улице мы встали кружком.
Парень мял кепку. Девушка прятала нос в шарф. Лыжник грустно смотрел на лыжи.
— Ну... — сказал парень. — Я пошел?
— Иди, сынок, — вздохнул я. — Шапку надень.
— Надета же.
— Другую надень. Потеплее.

Они разошлись. Растворились в толпе. Стали просто прохожими.
Мы остались с Дедом.
— Эх, — сказал Дед. — Хорошая была семья. Дружная. Жаль, недолговечная. Как всё у нас.
Он посмотрел на меня.
— Тебе идти-то есть куда, Сидоров?
— Альтов я.
— Да какая разница. Есть куда?
— Домой, — сказал я неуверенно. — Там кот. И телевизор.
— Кот — это хорошо, — одобрил Дед. — Но мало. Пошли ко мне. У меня бабушка пироги печет. С капустой. И ей, честное слово, очень не хватает такого зятя. Молчаливого. В очках.
— А лыжи? — спросил я. — Лыжи брать?
— Бери, — махнул рукой Дед. — В хозяйстве все сгодится. Мы из них полку сделаем. Для книг.

И мы пошли.
Два человека, нашедшие друг друга благодаря сломанному карданному валу и идиотскому распоряжению мэрии.
И, честно говоря, это был самый счастливый рейс в моей жизни.