Органолептика одиночества

У нас человек в магазин ходит не за продуктами. За продуктами ходят в других странах. У нас в магазин ходят испытывать судьбу. Это рулетка. Красное — колбаса, черное — хлеб вчерашний. Зеро — продавщица ушла по своим делам.

Иду я. Обычная женщина средней полосы России. Возраст — «ягодка опять», но уже ближе к варенью. Настроение — боевое. Задача минимум — купить батон. Задача максимум — не убить никого тележкой. Тележка в супермаркете — это оружие пролетариата. Одно колесо едет в Геленджик, другое — в Мурманск. Ты посередине, в шпагате.

Заруливаю в отдел бытовой химии. Там спокойнее. Там пахнет хлоркой и стабильностью.
Вдруг чувствую — за спиной какое-то шевеление. Акустическое. Кто-то сопит.
Причем сопит интеллигентно. На вдохе — присвист, на выдохе — стон.
Я насторожилась. Остановилась у стиральных порошков. Делаю вид, что изучаю состав. Читаю: «Поверхностно-активные вещества». Думаю: это про меня. Я тоже поверхностно активная, а внутри — пассивная агрессия.

Голос сзади. Тихий, как шелест купюр:
— Гражданочка… Миль пардон… Не сочтите за домогательство…

Медленно поворачиваю голову. Шея хрустнула так, что с соседней полки упало мыло.
Стоит. Мужчина.
Вид помятый, но с претензией. Пальто в катышках, зато шарф — артистический, обмотан вокруг шеи три раза, как удавка. Очки на резинке. В руках — пакет с ручками. В пакете — кефир и тоска.
Смотрит на меня. Ноздри раздуваются. Ходят туда-сюда, как жабры у карася.

— Чего вам? — спрашиваю. Строго, но с ноткой кокетства. Все-таки мужчина. Живой. Вертикальный.

Он делает шаг ко мне. Нарушает, так сказать, интимную зону. Вплотную подходит к моему правому плечу и делает глубокий вдох. Шумный такой. Втянул в себя полмагазина вместе с пылью.
Замер. Глаза закатил.
— Скажите, — шепчет, — чем это от вас… разит?
— Не разит, а благоухает! — поправляю я. Сама расправила плечи. Грудь поднялась, уперлась в подбородок. — Это «Ночная фиалка». Париж. Разлив — Польша. А что? Нравится?

Он открыл глаза. В глазах — мука.
— Нравится? — переспросил он. — Девушка, это не слово. Это… Это симфония! Это же запах моей юности! Так пахло в семьдесят восьмом году в санатории ВЦСПС от заведующей столовой!

Я поплыла. Комплимент сомнительный, но мы не гордые. Заведующая столовой — это все-таки статус.
— Ну, — говорю, — спасибо. Приятно встретить ценителя.
Стою, жду. Сейчас, думаю, начнется. Телефончик, кофе, «вашей маме зять не нужен». Я уже живот втянула так, что позвоночник спереди прощупывается.

А он лезет во внутренний карман. Достает блокнот. Старый, потрепанный. Карандаш слюнявит.
— Диктуйте! — командует.
— Что? — не поняла я. — Мои параметры?
— Название! — кричит он шепотом. — По буквам! И артикул, если помните.
— Зачем? — у меня голос сел.
— Жене! — радостно сообщает этот токсикоман. — У моей супруги, Варвары Петровны, обоняние атрофировалось. Она поливает себя какой-то гадостью, от которой мухи на лету дохнут. А скоро юбилей. Хочу ей подарить этот… ваш… бриз! Чтобы я мог хотя бы рядом сидеть и не задерживать дыхание!

Вот так.
Стою я. Посреди бытовой химии. Вокруг порошки «Тайд» и «Ариэль». А я чувствую себя отбеливателем.
То есть я для него — не женщина. Я — пробник. Я — ходячая блоттер-бумажка.
Мне стало так обидно, что даже смешно. Нервное это.
— Ха! — сказала я. — Ха-ха!
Он вздрогнул. Карандаш уронил.
— Вы чего? — спрашивает.
— Да ничего! — говорю, и слезы из глаз брызнули. — А я-то, дура набитая, решила, что вы ко мне клинья подбиваете! Думала — вот он, последний шанс, в пальто с катышками! А вам, оказывается, для Варвары Петровны! Чтобы мухи не дохли!

Смеюсь. Икаю. Пугаю покупателей.
Мужик посмотрел на меня. Поднял карандаш. Поправил шарф. Взгляд у него стал цепкий, оценивающий. Как в ломбарде.
— Так, — сказал он. — Истерику прекратить. Вы женщина видная. Эмоциональная. Габариты подходящие.
— Чего? — я перестала смеяться.
— Я говорю, вы мне не подходите. Я человек слабый, подкаблучник, мне вторая Варвара Петровна не нужна. Но!
Он поднял палец.
— У меня есть брат. Игнат.
— Тоже нюхач? — с подозрением спросила я.
— Нет. У Игната хронический насморк. Ему вообще все равно, чем пахнет. Хоть «Шанелью», хоть дихлофосом. И он, кстати, холост.
— Почему? — спросила я. — Пьет?
— Если бы! — вздохнул мужик. — Он пишет стихи. И играет на тромбоне. Соседи его выживают. Ему нужна женщина с жилплощадью и крепкими нервами. У вас нервы крепкие?

Я задумалась.
Тромбон. Насморк. Стихи.
Звучит ужасно.
Но с другой стороны… Человек искусства. Не пьет. И ему все равно, какие у меня духи.
— Диктуйте, — сказала я, доставая телефон. — Как, говорите, зовут? Игнат?
— Игнат, — кивнул мужик. — Скажете, от меня. Пароль: «Варвара Петровна просила передать привет». Он сразу все поймет и сдастся.

Я записала. Пошла на кассу.
Иду и думаю: какая все-таки жизнь удивительная штука. Пошла за хлебом — нашла тромбониста.
Главное теперь — купить беруши.