Приблуда, или Вахтер с человеческим лицом

Если к вам прибилась собака — вы покупаете ошейник. Если кошка — покупаете вискас. Если прибился человек — вы покупаете себе проблемы. За свои же деньги.

Ноябрь. Петербург. Сверху капает, снизу чавкает. Идешь и чувствуешь себя пакетиком чая, который заваривают третий раз. Ни вкуса, ни цвета, одна тоска.
У подъезда — тело. Стоит. Вертикально. Шляпа интеллигентная, лицо — как у побитой собаки, которая знает таблицу умножения, но никому не может рассказать.

— Простите, — говорит, — вы не могли бы меня усыновить? Или хотя бы удочерить? С точки зрения юриспруденции мне всё равно, а с точки зрения тепла — критично.

Я остановился.
— Мужчина, — говорю, — я сам себя с трудом усыновил в этой жизни. У меня жена, ипотека и радикулит. Полный комплект счастливого человека.
— Понимаю, — кивнул он. — Тогда просто разрешите постоять в ауре вашего благополучия. От вас пахнет жареным луком. Это вселяет надежду.

Разговорились. Иннокентий. Бывший научный сотрудник НИИ "Чего-то Там Очень Важного, Что Сейчас Никому Не Нужно". Жил, был, потом жена ушла к диджею, квартиру продали за долги по коммуналке. Оказался на улице.
Пока говорили, он дважды поправил мне воротник и стряхнул невидимую пылинку с плеча.
— Непорядок, — говорит. — Хаос начинается с пылинки, а заканчивается революцией.

Пришел домой. Люся жарит котлеты. Лицо решительное, как у памятника Родине-матери.
— Люся, — говорю, — нам нужен консьерж?
— Нам нужен миллион долларов и чтобы соседи сверху перестали катать чугунные шары по полу.
— Нет. Там внизу человек. Пропадает. Интеллигентный. Будет сидеть, бдить.
Люся посмотрела на меня так, будто я предложил завести крокодила в ванной.
— А жить он где будет? В почтовом ящике?
— В каморке. Где швабры. Мы швабры уплотним, а человека расширим.

Собрали собрание жильцов. Это было вече.
Вышла Изольда Карловна с первого этажа. Дама, которая помнит еще живого Ленина, причем Ленин ей тогда уже был должен трешку.
Вышел полковник в отставке, Петрович. Человек-свисток. Говорит только командами.
— Доложить обстановку! — рявкнул Петрович.
— Вот, — говорю, — Иннокентий. Предлагается на должность Хранителя Подъезда.
Изольда Карловна поправила пенсне:
— А он храпит? У меня акустика. Если он будет храпеть в резонанс с трубами, дом рухнет.
Иннокентий поклонился:
— Мадам, я сплю исключительно тихо. Как мышь в обмороке.
— А пьет? — спросил сосед-сантехник, с надеждой в голосе.
— Только чай. И слезы умиления, — отрезал я.

Решили голосовать. Бюллетеней не было, голосовали выражением лиц. Лица выражали скепсис, но желание иметь личного раба победило.
Поселили.
Скинулись. Кто пальто, кто чайник. Я отдал старый телевизор, который показывал только рябь, но Иннокентий сказал, что это лучшая передача — "Жизнь микробов в прямом эфире".

Начал он работать.
Первые два дня было тихо. На третий день я не смог войти в подъезд. Домофон молчал, как партизан на допросе.
Стучу.
Открывается окошко. Иннокентий. Вид строгий, как у прокурора в бане.
— Пароль?
— Кеша, открой! Я тут живу!
— Жить и быть прописанным — это разные философские категории. Докажите, что вы необходимы этому дому.
— Я плачу за капремонт!
— Это индульгенция. А мне нужна вера.

Через неделю он ввел санкции. Против сантехника из УКа.
— Вы к кому? — спрашивает.
— Трубу прорвало! — орет слесарь. — Топим!
— Топите вы свою жизнь в алкоголе, — парировал Кеша. — А у нас — контролируемая влажность. Предъявите диплом о высшем гидротехническом образовании. Нет? Тогда устраняйте аварию силой мысли. Дистанционно.

Слесарь ушел плакать. Труба сама затянулась от ужаса.

А вчера он вывесил объявление:
«Уважаемые жильцы! В связи с нестабильной ситуацией в мире, вход в подъезд платный. Выход — тоже. Оплата принимается улыбками и хорошим поведением. Грустные и злые обслуживаются вне очереди — пинком».

Я стою перед дверью. Улыбаюсь. Щеки сводит.
— Шире! — командует Кеша из окошка. — Искреннее! Глаза должны лучиться! Еще! Вот так. Проходите. Но помните: я слежу за вашим внутренним миром. У вас там бардак.

Захожу в лифт. Там зеркало протерто так, что я себя не узнаю. Вижу счастливого человека, который боится чихнуть.
Спасибо тебе, Кеша. Ты прибился к нам, а мы прибились к порядку. Теперь у нас не подъезд, а монастырь строгого режима.
Пойду мусор вынесу. Во фраке. А то неудобно перед ведром.