Вторичное образование, или Синдром фантомной зачетки

Семен Петрович проснулся от отчетливого запаха опасности. Опасность пахла переваренной гречкой и хлоркой. В голове билась мысль, одинокая и звонкая, как муха в банке: «Госы!».

Он лежал, боясь пошевелиться. Ему сорок пять. У него двое детей, собака породы «водолаз» и радикулит. Какие Госы? Но организм не обманешь. Организм помнил: сегодня Татьянин день, а значит, пришло время расплаты за всё. За прогулы, за «автоматы», за то, что на лекциях по философии играл в морской бой и потопил четырехтрубный крейсер декана.

Семен встал. Ноги сами нашли дорогу. Не в ванную. Не на кухню. В шкаф. Там, под грудой галстуков, лежал он. Пиджак студенческий. Счастливый. С пятном от кетчупа на лацкане, напоминающим орден за отвагу. Пиджак был мал размера на три. Семен втиснулся. Пуговицы выстрелили в стену, как пробки от шампанского. Шампанского не было. Была тоска.

— Ты куда в таком виде? — спросила жена, приоткрыв один глаз. — На маскарад?
— Хуже, — выдохнул Семен. — На пересдачу. Мне приснилось, что диплом аннулировали. Сказали, в слове «Специальность» я пропустил букву «Я». И теперь я не специалист, а так... пустое место без «Я».

Улица встретила его туманом. В тумане плыли люди с лицами, стертыми ластиком. Трамвай подошел бесшумно. Он ехал не по рельсам, а по инерции.
Кондуктор, мужчина с лицом, на котором было написано три высших образования и одна судимость, подошел к Семену.
— Ваш билет?
— Я... я заяц, — честно признался Семен. — Старый, лысый заяц.
— Зайцам нынче скидка, — вздохнул кондуктор. — Если докажете теорему Ферма. Устно. Пока горит красный.
Семен набрал воздуха, чтобы доказать, но трамвай дернулся, и он вывалился прямо в лужу перед Институтом.

Институт дышал. Он вдыхал абитуриентов и выдыхал безработных. Колонны у входа покосились, словно под грузом знаний.
На вахте сидела Баба Клава. Она не изменилась. Казалось, если сделать углеродный анализ, он покажет, что Баба Клава старше самого здания.
— Куда прешь, интеллигенция? — ласково спросила она, перекрывая турникет вязанием.
— Я учиться, Клавдия Игнатьевна! Пустите! У меня хвост!
— Хвост покажи.
— Он... метафорический.
— Метафорические хвосты рубим по самую шею. Пропуск где?
— Забыл! Дома, в другой жизни!
— В другой жизни заходи, — логично рассудила она.

Семен, проявив чудеса акробатики, прополз под турникетом. Спина хрустнула, напоминая о возрасте, но дух был молод. Коридор. Длинный, как жизнь в ожидании аванса. Стены выкрашены в цвет, который в природе не встречается, чтобы не травмировать психику зверей. Только студентов.

Кафедра «Прикладной бессмыслицы». Семен постучал. Тишина. Вошел.
За столом сидел Профессор. Он был настолько стар, что с него сыпался песок, и уборщица периодически заметала его обратно под стул.
— А, Петров... — прошамкал Профессор, не поднимая головы. — Явились? А мы вас ждали. В позапрошлом году.
— Пробки, профессор. Жизненные пробки.
— Ну-с, тяните билет.
На столе лежали билеты. Семен потянул.
— Вопрос первый: «Смысл бытия в условиях отсутствия стипендии». Вопрос второй: «Вычисление объема шара, если шар — это вы».
Семен вспотел.
— Профессор, может, договоримся? — он похлопал по карманам. Там лежали только ключи от машины и валидол. — Вот! Импортный! Помогает от всего!
Профессор понюхал валидол.
— Мятный... Люблю. Но оценка — это святое. Отвечайте. Почему конь не валялся?
— Потому что... — Семен лихорадочно соображал. — Потому что у коня дедлайн! У коня отчетный период! Конь пашет, как лошадь!
— Интересная трактовка, — кивнул Профессор. — Но не убедительно. Идите, Петров. Ищите коня. Валяйте его. Без валяного коня зачета не будет.

Семен выскочил в коридор. Ему нужна была Любашка. Секретарь деканата. Она знала всё. Она знала, где валяются кони и где зарыты собаки.
Деканат встретил его звоном чайных ложек. Это был священный ритуал. Прерывать чаепитие в деканате приравнивалось к госизмене.
Любашка сидела за компьютером, который был выключен. Она печатала как на машинке.
— Любашка! — взмолился Семен. — Спасай! Профессор зверя включил! Требует коня!
Любашка подняла на него глаза. В них плескалась вековая мудрость и немного туши для ресниц.
— Семен... — голос её был глубок, как шахта лифта. — Ты посмотри на себя. Ты же взрослый мужик. У тебя галстук стоит дороже, чем весь этот институт. Зачем тебе это?
— Как зачем? Снится же! Душа болит! Чувствую себя неучем!
— Душа — это орган, не предусмотренный учебным планом, — отрезала Любашка. — Хочешь диплом подтвердить?
— Хочу!
— Тогда скажи мне главную формулу студента.
Семен замер. Формулу? E=mc квадрат? Нет. Пифагоровы штаны? Нет.
И тут его озарило. Из глубин подсознания, из памяти предков, из пивных ларьков всплыло:
— Халява, приди?! — заорал он так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В этот момент открылось окно. В него ворвался свежий зимний ветер, пахнущий свободой и пирожками. Любашка улыбнулась. Улыбка ее осветила пыльный кабинет ярче, чем лампа дневного света, которая мигала последние пять лет.
— Молодец, Петров. Садись, пять.

Семен открыл глаза. Он лежал на полу, завернувшись в одеяло, как в тогу. Жена стояла над ним с кружкой кофе.
— С днем студента, мученик, — сказала она. — Тебе опять снилось, что ты сопромат сдаешь?
— Хуже, — улыбнулся Семен, поднимаясь и чувствуя, как отпускает сердце. — Мне снилось, что я его сдал.
Он подошел к окну. Там, на улице, шла жизнь. Шли люди. И где-то среди них, наверное, бежал молодой студент, опаздывая на первую пару, и даже не подозревал, какое это счастье — когда твой самый большой страх — это всего лишь неваляный конь.

— Любашка... — прошептал он в стекло.
— Какая еще Любашка? — насторожилась жена.
— Да так... Муза. Бюрократическая муза.