Месть, украденная государством: древнегреческая трагедия Павлика Морозова

      Наверное все знают эту историю. Ну, или им так кажется. Образ в коллективной памяти: мальчик-пионер в красном галстуке, который из слепой любви к власти предал родного отца, отправив того на смерть. Символ доносительства — Павлик Морозов. Юный монстр, разорвавший священную связь «отцы-дети» во имя идеи светлого коммунистического будущего объединённого пролетариата. Версия удобна. Проста, словно плакат, Да и мораль её ясна. Идеалисты страшное зло отца родного не пожалеют ради своих утопических бредней.

    Но что, если Павлик Морозов не предавал семью, а наоборот, мстил за её разрушение? И что если это государство стало вором, укравшим у подростка самый личный, самый древний мотив — месть — и перепродавшим её под видом новой морали?

    Село Герасимовка, Урал, начало 1930-х. Голод. Трофим Морозов бросает жену и четверых детей, уйдя к другой женщине. Для тринадцатилетнего Павлика, старшего сына, это катастрофа, низвергающая весь его мир. Он мгновенно становится главой семьи, кормильцем, последней опорой для матери и младших братьев. Его отец становится предателем рода, дезертиром, врагом домашнего очага.

    Здесь история перестаёт быть советским агитпропом и превращается в сюжет, достойный Эсхила. Как боги-олимпийцы во главе с Зевсом свергли своего отца Кроноса, утверждая новый миропорядок, так и Павлик херачит отца единственным доступным способом. Его месть архетипична, первобытна и священна в своём роде.

    Но в его распоряжении — не молнии Зевса. В его распоряжении — государственный аппарат. Донос в ОГПУ — не акт идеологической преданности. Это заявление о конкретном преступлении (подделка документов), где обвиняемый — не абстрактный «отец родной», а коррумпированный чиновник и, что важнее, — клятвопреступник, нарушивший законы крови. Павлик как последний верный страж семьи, привлекает к ответу того, кто её предал. Его мотив — не любовь к вождям, а ярость благородная, вскипающая как волна, только не к капиталистам, а более личная и сакральная.

    А система, вечно алчущая свежих мифов, набрасывается на эту готовую, сочную драму. Она замечает в ней беспроигрышный сюжет: не «озлобленный сын мстит отцу-подлецу», а «юный борец с классовым врагом разрывает с прогнившим прошлым». Пропагандистская машина вырезает из истории всё личное: уход отца, голод, детскую ярость. Оставляет только схему. Павлика убивают — и его смерть становится финальным, идеальным штрихом. Древнегреческий эпос становится провинциальной постановкой про Гамлета. Он не мститель. Он — агнец, принесённый в жертву на алтарь новой веры, так сложилось обстоятельства. Его кровь скрепляет миф о том, что высшая правда всегда за пределами семьи. У нас тут право на место имеет только советская власть!

    Древняя, как мир, история мести была конфискована. Государство не придумало Павлика Морозова. Оно обокрало его. Украло его боль, его гнев, его право на личное возмездие — и выставило это на всеобщее обозрение как эталон нового человека, для которого нет ничего святого, кроме интересов системы.

    Мы подсознательно чувствуем в этой истории фальшь. Мы за «традиционные ценности», а всё что против этого зло, не вдаваясь в нюансы.

    Осуждая «мальчика-доносчика», мы часто, сами того не ведая, осуждаем именно тот фальшивый образ, который нам и подсунули, — образ бездушного фанатика. Настоящий же Павлик — фигура трагическая: брошенный сын, пытавшийся восстановить справедливость оружием эпохи и ставший вечным заложником украденного у него поступка. По крайней мере он не забыт. Его история — это притча о том, как государство может отнять у человека даже его личную ненависть, чтобы переплавить её в холодную сталь официального мифа.