Сексуальная зависимость

Логичным продолжением текста вчерашнего поста послужит откровение о тёмной и самоуничтожающей стороне флэшбэковской философии Мистера Рок-н-Ролла о ебле как смысле его преображённого «я», потому что торжественный восторг свободы (абсолютная свобода есть красивая мнительность) всегда идёт рука об руку с давящим ужасом собственноручно возведённой тюрьмы этой свободы.

(Эта подводка была важна для дальнейшего описания убийства на концерте в Лос-Анджелесе, чтобы показать, почему он оттолкнул фанатку, а не позволил ей оседлать его прямо на сцене, и какая именно внутренняя ссора с самим собой тогда терзала его душу)

(Впрочем, здесь нет ничего особо нового, но это даёт больше подробностей)

«Чувствуй. Здесь и сейчас. Главное — эмоции. Сырые, высвобожденные из самого нутра, проживаемые каждой фиброй души и каждой клеточкой твоего живого, физически ощутимого организма... Остальное — пыль, что рассеивалась с течением времени до состояния столь бесформенного, словно её вообще никогда не существовало. Остальное — скука, прижизненно укладывающая тебя в гроб. Ведь непрерывная стабильность без эмоциональной встряски казалась ему ещё более опустощающей, нежели его стремление к интенсивности чувств.

Да, жизнь его была апофеозом эмоций: тормоши гитарные струны, утопай в океане апокалиптического гимна, не предполагая последствий. Всё равно они наступят потом. Или, может быть, нет, если люди резко предадут его музыку забвению... Всякая минута существования рисковала стать для него последней, как он сам убедил себя на своём неотъемлемом подсознательном уровне.

Он избрал, парадоксально, самый недолговременный и, вместе с тем, фундаментальный смысл жизни. Если ничего не чувствовать, как помнить, что ты — жив?

Эта мысль повторялась всегда. С разной формулировкой. Но — единой сутью. Главенствующий закон бытия. И то было исконно его стабильностью, против которой он вёл борьбу ещё с самого рождения, пусть и не поняв этого сразу... Он был обречён на конфликт его двойственности так же, как лёд был обречён растаять по весне.

Не выбор. А — природа. 

Он копил страдания от результатов своих же действий, но всё ещё не умел сосуществовать с ней разумно. Он увидел, к чему могла бы привести его тотальная зависимость от наркотиков — помнил щемящий сердце взгляд детей из того ужасного дома, которых ему так и не удалось повидать вновь при повторных призывах на Землю среди миллионов других людей, — но не выкорчевал из себя предательское знание о том, как вещества усиливали его восприимчивость жизни до предела. Он увидел, что презираемая им сладость и сахарная лёгкость Мисс Поп бывала не просто приторным мусором, а единственным источником живительной, чистой воды, которая давала приятную влагу, не требуя от слушателя гореть в адской лаве его тяжёлых риффов и мрачной лирики. Он увидел, что Мистер Кантри и Мистер Блюз не были способны отвергнуть его по-настоящему, даже когда стали свидетелями самых жестоких видений о них во время его наркотического угара... Но всё это давало ещё только отдельные проблески света в тёмной ночи его души. И по инерции он углублялся в неё больше, питая надежду на маленький фонарик в своих отчаянно цепляющихся за него руках.

И... он видел ещё кое-что. «Плохой парень Рок-н-Ролл» был желанен для женщин сильнее и безумнее, чем «джентльмен Рокабилли», хотя, в то же время, и становился невыносим гораздо быстрее из-за неустойчивого характера — и он, разумеется, не мог не реагировать на это. Посему помимо тех партнёрш, что вызывали в нём искренние трепетные чувства, стал он ублажать и призвательниц, видевших в нём вариант лишь одноразовый. Поначалу кружащий голову успех «ходячей секс-бомбы», полностью оправдывающий символизм его имени, возвеличивал его подорванное самолюбование до нарциссической грандиозности, но позже преобразился в иную крайность, явившую ему режущий внутренности ужас собственной никчёмности.

«Им нужны просто твои шипы и красивая чёрная подводка, — молвило новое зеркало с острыми формами сатанинской звезды, пока настоящие губы его, кажется, оставались беспомощно застывшими. — Сними это с себя и признай: они отвернутся от тебя. Или запрись в этой черноте навечно, продолжая и дальше обманывать себя в том, что ты свободен».

Дрожащая рука с куском разорванной одежды — от другого, презренного «я», — коей он невольно тянулся стереть уже за время поблёкший готический макияж, остановилась на половине пути. Нет. Он не хотел смотреть на того, кто никому не был нужен. 

«ЕБИСЬ И ТРАХАЙСЯ, СУКА! — прорычал он то ли зеркалу, то ли себе же. — ПУСКАЙ... ТАК! ПУСКАЙ ПОЛЬЗУЮТСЯ! МНЕ НЕ ЖАЛКО! Я И ТАК... Я...»

Лучше всех? С постоянным требованием утверждения этого ради чувства экзистенциальной ценности?

Был ли он нужен хоть себе самому?

Наверное... он подумает об этом когда-нибудь потом. Не здесь и не сейчас. Пока его ещё не лишили возможности получить очередную дозу эмоций от того, что он имел важность для людей. Пока они вопили до боли в глотке вместе с ним на его концертах... Пока сотня женщин, которых он уже не мог запомнить, стонала от его старательных толчков... Пока оно всё помогало ему не исчезнуть».