У водонапорной башни

– Вы можете рассказать, что случилось?

Он сидел на стуле, внимательно рассматривая кожаный браслет на руке М., который не удалось снять при задержании.

– Понимаете, её очень хорошо видно, особенно вечером. Я думаю, что человек ростом выше двух метров в прыжке мог спокойно её достать. Что же делать?.. — Его растерянность выдавали лишь глаза, устремлённые куда-то дальше, чем положено нормальному человеку. — Ситуация усугубляется ещё и тем, что там всюду летают вороны и разбросаны камни. Боюсь, как бы чего не вышло. Эти нахальные птицы всюду суют свой нос. Я, конечно, не думаю, что она им чем-то приглянется, но всё же!

– Что вы имеете в виду?

– А то, что она совсем там одна! Вы понимаете?

– Да, я вас понимаю. Продолжайте.

– Да тут и говорить-то особо нечего!

Каждый день. Каждый божий день из области в Москву и обратно ездят десятки тысяч глаз, и лишь пара человек способны заметить возле водонапорной башни еле видное сияющее облако на высоте трёх грёбаных метров!

– Хм, возможно, я с вами соглашусь. Но почему лишь паре людей это заметно?

– Скажите честно, вы глупый?

– Уп-пу-пу… Учитывая, что я кандидат наук, — вряд ли.

– Зря, значит, вам эти корочки раздавали!

По статистике, из пары тысяч человек любить способны только несколько. Угу, Вася. Только не делайте вид, что вы не знали… Как вы собираетесь мне помочь, если не знаете простых истин?

– Признаться, голубчик, я действительно хочу вам помочь. Мы ведь все прекрасно понимаем: вы более чем адекватны, и это был просто приступ агрессии. И то, что из-за этого погибли люди, — тоже не ваша вина. — На лице профессора промелькнула сухая улыбка.

– Какие люди? — Лицо М. сменило несколько оттенков, приблизившись к серому, глаза увлажнились.

– Двое полицейских. Вас ждёт виселица, сэр… — Последнюю фразу он явно неоднократно репетировал перед зеркалом.

– Мне плевать. — М. улыбнулся, вознеся взгляд к потолку. — Я уже умер.

Доктор торопливо фиксировал в блокноте свои замечания:

4. Утверждает, что не жив (взгляд трезвый, руки не дрожат).

– Так что насчёт сияющего облака над землёй у башни, про которое вы мне твердили утром?

– А вы дадите мне сигарету?

– Я не курю, но на этот случай у меня всегда припасено. Вот, держите. — Он протянул початую пачку «Честерфилд».

– Я тоже не курю. Вернее, курил когда-то, в юности. — М. вытащил сигарету и провёл ею вдоль носа, глубоко вдыхая аромат табака. — Моя Л. пахнет иначе. Знаете как?

– Нет, не знаю, — равнодушно произнёс доктор.

– Она пахнет как пожар. — М. начал смеяться, словно вспомнил старую шутку. — Она пахнет как… — Он резко замолк. — Никто не должен знать, как пахнет моя девочка! — Голос его дрогнул и стих. — Забудь, что я тебе сказал про пожар, сука, понял⁈ Ты меня понял⁈

– Нет никаких проблем, — не преминул добавить он.

– Всё так глупо и быстротечно, — не умолкал М. — Всего пару дней назад я, самый счастливый человек на земле… Да что на земле — во Вселенной! Держал её за руку. Так просто. Так безусловно… — Он закрыл лицо руками, с силой сжимая пальцами глаза.

Тиканье настенных часов глухо отдавалось в сигаретном дыму. Каждый молчал о своём. Тишину прервал внезапный вопрос доктора:

– Если честно… Просто моё мнение, не более. Если вы будете гнуть линию умалишённого в суде, утверждая, будто душа покинула вас и висит где-то за городом, — вас до конца жизни будут кормить таблетками.

– Пусть. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения после любви. Понимаете?

– Да что вы заладили со своей любовью! Как юноша в средней школе, ей-богу! Оглянитесь вокруг — в мире столько прекрасных женщин. На любой вкус и цвет: потоньше, потолще, интеллигентная, дура — кого угодно, выбирай любую!

– Скажите, вы когда-нибудь встречали человека, который одновременно читает несколько книг?

– Нет, но не исключаю, что и такое возможно.

– Она читала.

Глаза М. потускнели, будто провалились в какую-то глубину. Бессмысленное и испуганное выражение лица делало его ещё более измождённым.

– Знаете, — продолжил М. собранным голосом, — очевидно, что моя жизнь подходит к концу. И вот-вот, через неделю-другую, моё обожаемое ею лицо превратится в хлам. Его будут клевать те самые вороны, что летают над юной душой у Голицына.

– Этот фарс становится ещё смешнее. Вы хоть выдумывайте что-то поделикатнее, что ли. — Доктор, явно начиная скучать, то и дело поглядывал на часы. — Единственное, что меня, конечно, беспокоит, — это то, что я действительно не могу понять: какого хрена вы это сделали? Хотели просто привлечь внимание? Почувствовать себя звездой? Эдаким Дон Жуаном? Так глупо закончить свою жизнь — до этого ещё надо додуматься!

– Это не жизнь. Уже была не жизнь.

Вам не понять, я это сразу увидел, как только вы вошли. Вы мерите жизнь возможностями, даже не подозревая, что есть другие цвета. У вас всё продумано, рассчитано: забота о себе, деньги для денег и на зиму сны. — М. с упоением, нараспев произносил эти слова, размахивая давно потухшей сигаретой. — А мне… а мне ещё не конец. Даже когда мне отрубят башку, в ней останется память, — взял он чуть громче, — а память вам вытряхнуть вряд ли удастся! Как и забрать музыку в моей голове. Попробуй! Хрена с два!

………………………………………

– Доктор, можно попросить об одном одолжении? Когда меня повесят, отрежьте мне язык.

– Ну и зачем?

– Чтобы, когда встречу её на том свете, я больше не смог ей соврать.