Глава 20. «По ту сторону». Редактура и личные переживания

Мы знаем то, чего герой знать не может → чистка авторского всеведения

Было:
Фраза про телефонный разговор: «Дочь просила маму подождать пока та не разберется со своими важными делами». Откуда мы знаем кто кого там о чем просит?

Почему это проблема:
Читатель понимает: автор «додумывает» сцену. Это ломает достоверность — мы ведь слышим обрывки, а не получаем стенограмму с пояснениями.

Правка:
Убрал конкретику и оставил то, что реально слышно: «Сквозь всхлипы прорывались просьбы…». Сцена стала честнее: герой наблюдает, слышит, делает выводы — но не «знает наверняка».


Спорные/неточные утверждения → снятие категоричности и уточнение

Было:
— «В психиатрических клиниках откровенных психопатов — единицы. Большинство — обычные люди» — спорная статистика.

Почему это проблема:
Категоричность выглядит как «автор знает как оно устроено», и читатель может не поверить. Особенно если тема социально острая.

Правка:
Убрал «единицы/большинство» и сделал мягче: «психопатов хватает. Но там есть и обычные люди…». Убрал псевдостатистику и оставил идею: контингент неоднороден.


«Публицистика» и прямое обращение к читателю → возвращение в POV героя

Было:
Текст несколько раз уходит в прямое обращение к читателю:  
— «Когда вы в последний раз видели…»  
— «Представьте…»  
— «Попробуйте сами…»  
Это уже не внутренний монолог героя, а авторская колонка.

Почему это проблема:
Сбивается жанр и «камера»: читатель был внутри истории — и вдруг его выдернули от туда и прочитали лекцию. Появляется ощущение «морали сверху», а не драматического опыта персонажа.

Правка:
Переписал весь смысловой блок с позиции Ивана, его реакции и мысли. Важная мысль осталась, но теперь это не проповедь, а личный опыт героя.

***

Личные переживания

Было непросто, но из 20-й главы пришлось убрать один фрагмент (третий пункт выше). Он выбивался из сюжета и больше походил на публицистику — с прямым обращением к читателю и размышлениями о социальной несправедливости.

Для меня этот кусок личный и болезненный — он напрямую связан с моим опытом. Об этом я говорил в анонсе.

Поэтому я все равно поделюсь с тобой этими мыслями отдельно. Но в финальной версии романа этот блок пришлось сократить на благо общей работы.

    Мало кого волнует, что психические болезни отличаются от неврологических. Инвалид — не обязательно «умственно отсталый». Он может быть разумен, глубок, даже гениален — просто его мозг не доносит сигнал до тела. Они не могут ходить, есть, ухаживать за собой — не потому что не хотят. И не потому что им какие-то «голоса» запрещают. Они не могут. Мозг подает команду — но она не доходит. Или доходит неправильно.
    Поэтому человек плохо ходит или вместо разборчивой речи только мычит. Если человек не может ясно выражать свои мысли — это не значит, что у него их нет. Но большинство так не считает. Им проще видеть в таких людях пустоту. Проще думать, что там внутри — ничего нет. Хотя среди тех, кто сидит в коляске, кто не может выговорить ни слова, может быть гораздо больше достоинства, разума и силы, чем у многих «здоровых». Только они заперты. Внутри сломанной машины.
    Представьте, что вы лежите на операционном столе. Анестезия не подействовала. Вы чувствуете все — каждый разрез, каждый шов. Вы все понимаете — но не можете пошевелиться. Не можете подать ни малейшего знака.
    Вот так живут они. День за днем. Только помимо физической боли, которую они испытают от обычных вещей, таких, как ходить или говорить — еще и моральная. Каждое утро, им снова приходится видеть страх, брезгливость и равнодушие в глазах окружающих. Когда их стыдятся. Когда их боятся. Когда с ними разговаривают, как с детьми. Или вообще отворачиваются. Никакого принятия. Никакого понимания. Только не заслуженная ненависть. Только унижение. И нет у них возможности защититься.
    Родные — те, кто должен был бы стать щитом — тоже их не понимают. И не защищают. И тогда они остаются совсем одни против этого мира. Большинство не выдерживает. Они ломаются. И тогда — психиатрические лечебницы. Те самые, где потом их называют уже другими словами: «безнадежный», «трудный», «потерянный». Хотя на самом деле потеряны были не они. Потерялись мы.
    Вы когда-нибудь задумывались, как живется таким людям среди нас? Чтобы просто выйти из дома, инвалид испытывает нагрузки, которых здоровый человек достиг бы только после многочасовой тренировки в спортзале. Попробуйте сами: сядьте в коляску. Попробуйте доехать до магазина. До работы. Скорее всего, вы даже из дома не выберетесь.
    Условий — нет. Понимания — нет. Только осуждение. Только отвращение. Только холодные взгляды. Больные на голову мамаши спешат увести своего «здоровенького» ребенка прочь от «особенного». Будто инвалид заразен. А ведь он — просто ребенок. Такой же, как их сын или дочь. И все, что он хочет, — это найти друга. Поиграть. Смеяться. Жить.
    Водитель автобуса не выйдет из кабины, чтобы разложить пандус. Это ведь надо подняться. Надо руками откинуть грязный пандус. Проще захлопнуть дверь прямо перед носом и уехать.
    Недовольная женщина, идущая по инвалидному пандусу, проклянет колясочника за то, что он осмелился помешать ей.
    Люди не понимают тех, кто не похож на них. А то, чего они не понимают, — они боятся. А страх делает людей жестокими. И тогда остается всего два пути: бежать или бить.
    Вот так заблудшие души и попадают в такие места. Запертые, забытые, вынесенные за скобки. С глаз долой — чтобы не мешали счастью «обычных людей».

***

Поддержите подпиской на Телеграм-канал. Отвечу взаимно.

***