Облом и деньги, которых нет

У меня в тексте есть кусочек, который подходит и под флешмоб BangBang про обломы, и под флешмоб Дарьи Нико про деньги. Облом тут вышел и у по-своему несчастной девушки, и у гордого продюсера, у которого денег на всякие траты сейчас не водится, но когда-то хватало.

Девушка напротив него дёрнула вниз замок на платье. С таким Грегори Лоун сталкивался и раньше, хоть и нечасто — поэтому быстро нашёлся, что ответить.

— За деньги, которые я выброшу на попытки что-то из тебя сделать, можно снять хоть сто женщин. И посимпатичнее, чем ты.

Она отшатнулась и резко отвела глаза.

Когда она ушла, мистер Лоун спросил у себя, что это было, и не нашёл ответа. Было немного стыдно понимать, что на то, как она вздрогнула и из её глаза вытекла слезинка, он смотрел со злорадством. «Но у меня тоже есть свои причины», — подумал он. — «Вот первая, кто пришёл ко мне за все эти годы — и она полная бездарность».

Отчасти он ей наврал — он бы и правда потерял столько денег, но никогда бы не стал тратить то, что отложил на деловые расходы, на личные. Возможно, не самое разумное решение — первые было не на что тратить, а вторые уже неоткуда брать. Из не самых позорных вариантов он мог позволить себе только свою ровесницу, женщину с макияжем, который всегда выглядел грязно-серым и смазанным, даже когда (мистер Лоун приглядывался) был безупречно аккуратным.

Девушка, надо отдать ей должное, красилась интереснее. Но его поразило выражение её лица: бесстыдство, да — но холодное, как лёд. Без улыбки, без попытки изобразить чувственность. Если что-то он и прочитал на её лице, кроме этого, то, может быть, только страх. Ну, не лезь не в свою стихию, и бояться не будешь.

Мистеру Лоуну было интересно и другое — как вообще девчонка до него добралась? С другой стороны, фамилия у неё какая-то смутно знакомая, и даже больше по сплетням в интернете на политическую тему, не на музыкальную. Видимо, у неё были хорошие связи. Как только мистер Лон мысленно произнёс слова «хорошие связи», ему стало плохо. Когда-то они у него тоже были. Возможно, не воспользуйся он ими тогда, сейчас он был бы счастлив.

Когда умер старый Джеймс, множество музыкантов словно осиротело, а Грег, с его знакомствами и родственниками, узнал об этом первым. Нового продюсера искали сразу несколько звёзд равной величины, и до сих пор мистер Лоун не мог простить себе, что самым лакомым куском из них счёл Уну Дин (это же сама Уна Дин!), а Уне — что она и вправду согласилась с ним работать. 

Сначала ему казалось, что всё будет хорошо. У него хватало знаний (и таланта, как бы нескромно это ни звучало), чтобы Уну устраивало то, что он делал — а раз с ней всё улажено, то разорение грозило ему не больше, чем владельцу ликёро-водочного завода. Он помнил, как тогда исправил «ликёро-водочный завод» в своих мыслях на «казино»: если он вдруг выскажет эту мысль вслух, напоминать Уне о некоторых вещах будет не по-джентльменски.

Всё и было хорошо.

Singing, singing, singing.

Уна записала новый альбом. Уна перезаписывала старые песни. Ему было не до безделья, но работа его радовала.

Signing, signing, signing.

Уна заключала контракты — один выгоднее другого. У неё всегда хватало денег, чтобы щедро платить мистеру Лоуну. Незначительный, но характерный штрих — не она доплачивала производителям кукол за рекламу, а они предлагали ей крупные суммы, умоляя её позволить им выпустить серию в её самых известных образах. Образах, разумеется, тридцатилетней давности, ведь сама Уна, бесспорно, «ещё красивая», просто «красивой» увы, уже едва ли могла называться. 

И так два прекрасных года. 

Обстоятельства были странными. Такие случаи обычно забываешь, потому что их одновременно сложно объяснить и скучно объяснять. Он уже частично забыл — и если бы не то, что произошло дальше, »частично» давно превратилось бы в «полностью».

Мистеру Лоуну позвонили. Человек на другой стороне провода назвал какую-то высокую, но, вроде бы, не военную должность.Сказал, что хочет предложить миссис Дин участие в благотворительном концерте в пользу голодающих детишек в какой-то далёкой стране. Мистер Лоун ответил: «Возможно, вы ошиблись. Я её продюсер, а не менеджер». Незнакомец сказал: «Поэтому мы вам и звоним — не хотим пока делать формальное предложение. Просто упомяните — может, она заинтересуется».

Она ответила «нет». Легко, без особого интереса. Он в целом понял — никому не хочется напрягаться за бесплатно. Но захотел польстить женщине и сказал:

— Я понимаю. Вся ваша жизнь — это протест против системы, и было бы странно сейчас вдруг доверять государству в том, на что пойдёт выручка.

— Почти. С любой другой страной я бы сказала, что мне нужно подумать, почитала бы подробнее про инициативу и организаторов — может, в итоге и решила бы. Но тут и думать не собираюсь. Того, что я услышала в семьдесят пятом году, мне хватит ещё на сто лет.

— Ну, мне сказали предложить, я предложил — вы отказались. Думаю, больше они с меня не спросят.

— Вот и славн…

Он услышал сначала громкий стук, а потом глухой. Как он догадался позже, это упал телефон, а за ним — тело. Последнее, что он услышал до того, как звонок сбросили — как её муж кричит: «Уна!»

Через два часа мистер Джонатан Глассгрейв позвонил ему. Сказал, что его жена умерла: инсульт. Экран со звонком закрылся и телефон выбросил Грега обратно на новостную ленту. На запись:

Бренд «Пандора Доллз» с гордостью представляет портретную куклу Уны Дин, одной из самых культовых музыкантов XX века!

Опубликовано три часа назад. «И вы тоже идите нахрен», — подумал Грег.

Грег боялся, что на похоронах расплачется и все догадаются, что слёзы он льёт из-за того лишился денег, из-за того, что лишился возможности работать с гениальной музыкой, ноне из-за чувств к умершей — а приходить без слёз тоже было как-то неприлично. Он надел тёмные очки. 

Большую часть времени он всё равно простоял в стороне: в последний путь провожают не те люди, с которыми у покойника были чисто деловые отношения. Но один раз мистер Глассгрейв всё же подошёл к нему и сказал немного потерянным голосом: «Вот это и случилось. Позже, чем мы все всегда боялись, но раньше, чем мы все хотели».

Грег снова подумал о мрачной иронии жизни, когда сравнил тихий голос Джонатана Глассгрейва с блогами и комментариями в интернете. Как звучали голоса писавших, слышать он не мог, но представить было несложно.Его они раздражали. «Если перевести рассказ Эдгара По на испанский, выйдет „El coloquio de Monos y Una“, а то, что я вижу — это какой-то „El coloquio de los monos y Una“. „Los monos“ потому, что вы себя как обезьяны ведёте, а люди адекватнее реагируют», — что-то такое он говорил — но только себе, не вслух.

Когда мистер Лоун размышлял о том, что было дальше, то всегда вспоминал английские баллады, где умирающий завещал что-то хорошее всем — кроме одного человека.

— And what do you leave to your only son?

— Let him sell the clothes I used to put on.

— Что же наследует бедный сын?

— Мой шкаф с вещами — и не один.

Мистер Глассгрейв-младший крайне щепетильно обошёлся со своим наследством. Всё, что оказалось в его распоряжении из костюмов, инструментов реквизита — всё, что как-то было связано с историей, он продал или передал в дар музеям — сколько бы денег ни предлагали владельцы частных коллекций. Те поклонники Уны, что наблюдали со стороны, ещё больше убедились, что её память священна, а те, кто пытались что-то купить у мистера Глассгрейва-младшего уже явно хотели на ком-нибудь отыграться. Мистер же Лоун не делал ничего плохого и беспокоился только о том, сможет ли он договориться с кем-то сопоставимой величины. Таких на горизонте не было, но через несколько месяцев, когда, думал он, всё уже успокоилось, с ним связалась Холли Кью. Не совсем его жанр, но она была популярная, молодая (ведь, как оказалось, это важно) — и она доверяла ему и хотела сотрудничать. Всё было хорошо — пока в интернете не обратили внимание. Мистер Лоун не смог бы сказать, кому досталось больше — Холли была известнее, но «оскорбил память Уны сотрудничеством с попсовой певицей» скорее он сам. Что самое удивительное — возмущённые поклонники в основном были молодые (даже сейчас, когда всё улеглось, Грег видел, как те же самые люди бросают «окей, бумер», но готовы отдать всё, лишь бы можно было каким-то чудом встретиться с Уной и вылизать подошвы её блестящих сапог). Молодыми и энергичными — настолько, что Грегу пришлось менять отель каждую неделю, так как каждый раз его умудрялись выследить и слить в сеть его местоположение. Вряд ли его жизни что-то угрожало всерьёз, но он решил, что не собирается этого выяснять. 

— And what do you leave to your best friend Ann?

— To her I leave my every fan.

— Что же тогда ты отпишешь Энн?

— Всех, кто зовёт себя «мой фэн».

Джонатан Глассгрейв призвал людей остановиться, но он был слишком непримечательным — сам он практически не занимался творчеством, Уна любила его за другое, но слова его имели мало веса для ценителей искусства. Ситуацию спасла Энн Вэлли, которая была Уне одной из ближайших друзей, не равной по красоте, но равной по гениальности. 

Грег смотрел на усталое лицо в окошке видеообращения и представлял, как хозяйке лица, наверное, сложно поверить, что женщина, с которой она дружила полвека, вдруг умерла, и теперь нужно на пальцах объяснять тем, кто почему-то грустит больше самой Энн, чтобы они сохраняли хотя бы условно человеческий облик. И тут же вспомнил увиденную в интернете фотографию на двери орнитолога: «Приматывать к этой двери мёртвых птиц воспрещается (даже не верю, что это нужно объяснять)» — и истерически, без тени радости, рассмеялся. Поверили бы Уна Дин и Энн Вэлли, если бы сорок пять лет назад кто-то сказал им, что когда одна из них умрёт, другой придётся приводить в чувство окружающих, которые больше не видят смысла своей жизни и пытаются сломать чужие? Неожиданно для себя Грег это представил. Смех, от которого в воздухе запахло бы дешёвым бренди или какой-нибудь дрянью типа ванильного экстракта и слова — что-то воде «Хреноменально, Холмс! Как вы только догадались?». Никто из музыкантов её поколения на пике славы не ожидал долгой жизни. Если бы Уна просто не проснулась после очередной вечеринки в семьдесят каком-нибудь году, истерия такого невероятного масштаба вокруг её смерти была бы абсолютно естественной — но в начале двадцать первого века мир, вроде как, успел обзавестись другим поколением идолов. Грег однажды взял и посчитал: за десять лет до смерти Уны интервью с ней во всех крупных музыкальных журналов было меньше, чем интервью о ней — после. Время словно отмотали назад на полвека.

Должно быть, Уна успела запрыгнуть в последний вагон романтической безвременной смерти — а вот Энн, сейчас ещё живая, уже нет. 

Выступил и мистер Уилфрид Роум — правда, в отличие от Энн, он только написал пост в какой-то соцсети. Примерно тогда замолкли и особо настойчивые Греговы мучители. «Удивительно», — сказал себе продюсер, — «о памяти Уны охотнее слушают не мужчину, который был женат на ней последние тридцать лет, а мужчину, который когда-то давно с ней спал».

— And what do you leave to your faithful Greg?

— A world so wide to go and beg. 

— Что же получит верный Грег?

— Пусть просит на еду и ночлег.

На этом всё, в принципе, кончилось. Его больше не трогали. Но не только фанаты Уны — ни один новый музыкант не хотел заключать с ним контракт. Все обходили мистера Лоуна стороной, как будто один его вид пробуждал неприятные воспоминания, хоть и понимали, что он ни в чём не виноват. Так люди не винят жертву убийства, но всё равно отшатываются от трупной вони.

Деньги, которые принесло сотрудничество с Уной, постепенно кончались, как бы осторожно он их ни тратил. Ему снова пришлось менять отели, даже когда за ним не гнались — на этот раз от дорогих к дешёвым. Сейчас он уже привык, но слишком хорошо помнил, что было раньше. 

Недавно он прочитал комментарий на одном форуме: мол, все плохие события в мире начались с того, как умерла Уна Дин. Как бы это ни раздражало Грега, он согласился, вероятно, с одним из своих преследователей: «Про мир не знаю, а вот у меня в жизни — так это точно». 

Ему, конечно, было за что благодарить судьбу — в конце концов, на пике скандала он опасался, что последней строфой может оказаться:

And what do you leave to Gregory Lone?

The tow and halter to hang him on.

А что получит Грегори Лоун?

Верёвку — на ней будет вздёрнут он. 

Но радоваться, как он считал, всё-таки было нечему.