111 лет назад. Дракон и его Ведьма

Я не верю в спасителей. В шестнадцать в это верить уже поздно, ты уже всё понимаешь. Просто иногда делаешь вид, что нет. Меня учили не выделяться. В приюте это было правилом выживания: станешь заметной - найдут повод “воспитать”. Станешь слишком тихой - просто забудут кормить. Я научилась выживать молча. Так проще: чем меньше тебя замечают - тем меньше тебе ломают жизнь “в воспитательных целях”.

На корабле нас называли "партией". В порту - "товаром". Корабль пахнет мокрой древесиной, солью и чужими. На корабле я считала дни не по солнцу, а по тому, как меняется запах. Сначала - море. Потом - гниль трюма. Потом - порт: смола, рыба и люди, которые смотрят так, будто ты уже не человек. Когда нас привели на “смотрины”, я поняла: вот оно. Финал пути. Сегодня я понимаю, как выглядит конец. Только не сказочный, а обычный: с грязными руками и чужими глазами. Я знала, что это такое ещё до того, как мне объяснили. Слишком много взглядов. Слишком ровные улыбки. Слишком деловой тон, будто речь идёт о мешках с зерном, а не о людях.

Нас привели в порядок: вымыли, расчесали, приказали стоять красиво. Как вещи. Как будто отмытая кожа делает всё происходящее приличнее. У кого-то дрожали руки. Кто-то пытался улыбаться. Нам сказали: улыбаться не обязательно, но стойте ровно. Кто-то смотрел в пол, как будто туда можно провалиться. Смотрины - это не шанс. Это смена хозяина. Так я себе и повторяла, пока нас выстраивали в ряд.

Я не ждала спасения. Я ждала, что меня заберет тот, кто хуже всех. Я ведь этого заслужила?

Смешно: спина у меня и так была ровной: я просто давно перестала позволять себе сутулиться. Смотрины выглядят почти красиво, если не знать, что это такое: свет, чистая одежда, ровные ряды, спокойные голоса. Люди улыбаются. Люди вежливы. Люди обсуждают нас так, будто мы не слышим.

Я слышала всё.

Я держала подбородок ровно и думала только одно: не показывать страх. Страх здесь продаётся быстрее всего. Я стояла прямо. Вовсе не потому, что храбрая. Хотелось злиться, но злиться я себе запретила уже давно, это чревато последствиями. Смотрела высоко, но так, чтобы не встречаться ни с кем глазами: не дай кощичкины боги, кто-то воспримет это как предложение.

Дышала ровно.

В зале было много голосов, но все тихие. Деловые.

Они обсуждали нас так, будто обсуждают ткань: плотность, цвет, цена, на сколько хватит.

Один выбирал с интересом, как выбирают игрушку. Другой - с расчетом, как выбирают инструмент, считал что-то в голове и даже не скрывал этого. Третий смотрел так, будто ему скучно, и от этого было страшнее всего. И я пыталась делать то, что умела лучше всего: не выделяться. Не улыбаться. Не дать повода. Не смотреть в глаза.

А потом он поднял на меня взгляд. Не самый старший. Молодой, кажется, почти мой ровесник внешне, но по ощущению... нет. Не самый нарядный. И точно не самый... правильный. Вокруг него пространство стало плотнее. Стало… тихо. Внутри. Как перед грозой, когда воздух замирает. Я запомнила не лицо. Я запомнила ощущение: будто воздух стал тяжелее. Я не знаю, кто он был. Я не знала имён, титулов и правил этой страны. Но я почувствовала это сразу: вокруг него даже взрослые двигались осторожнее. Он подошел ко мне, посмотрел на меня.

Короткое, жёсткое решение.

Он просто сказал, коротко, как приказ:

— Снять с неё оковы. Немедленно.

Я даже не сразу поняла, что это про меня. Я не поверила. Потому что в моей жизни "немедленно" обычно означало что-то плохое. Потому что в свои шестнадцать я уже знала: если тебе делают подарок, значит, ждут, что ты заплатишь. Но кольца на запястьях действительно щёлкнули. Они разжались.

И тогда я вдруг поняла: самое страшное не то, что дальше будет плохо. Самое страшное, что дальше может быть… иначе. Тогда я подумала: проблема не в том, что меня выбрали. Проблема в том, как легко и быстро он это сделал. Если человек так просто нарушает правила при других, значит, у него есть сила.

А сила редко бывает доброй, она бывает голодной. Так что, нет, я не подумала “меня спасают”. Я подумала: “теперь нужно понять, чего он хочет и как выжить, а в идеале - слинять”.

Было ощущение, что это демонстрация, а никакая не милость. Он не спасает, он берёт. А если тебя берут так легко, значит, дальше будет только один вопрос: сколько ты проживёшь, пока не станешь неудобной. 

Я не благодарила. Я запоминала: лица, выходы, расположение охраны, расстояния. Потому что доверять - это сейчас  недоступная роскошь.

Два вопроса:

1. Что вы делаете, когда страшно: молчите, шутите или злитесь? Я, кажется, всегда

2. Вы, когда вам становится “слишком хорошо, чтобы было правдой”, что делаете первым делом? Ищете подвох? Отступаете? Делаете вид, что вам всё равно?

#Хелен